Зал зашумел.
— Считаю, что нужно отменить официальные празднования.
Не успел Пьетро договорить последнюю фразу, как аудитория взорвалась:
— Празднование Вознесения! Обручение с Морем! Самый разгар карнавала! Даже не думайте! Да к этому празднику готовятся тысячи людей!
— Праздник Вознесения — это лицо республики, Виравольта! Все население выйдет на улицы, приедут представители европейской знати! Вам напомнить, что новый посол Франции примет участие во всех церемониях и слышать ничего не захочет об отмене?
— Отступать — последнее дело! Венеция не должна отступать ни перед чем и ни перед кем!
Пьетро обвел взглядом присутствующих.
— Вот именно. Вы все окажетесь незащищенными, и в первую очередь дож. Что мы станем делать в экстремальной ситуации, если, на беду, наши враги проявят себя в тот момент, когда тысячи людей будут в карнавальных костюмах совершенно неузнаваемые? Какую защиту вы можете гарантировать жителям этого города среди толпы и всеобщего хаоса? Полноте! Враг подглядывает за каждым нашим жестом, каждым поступком, за нами уже следят и шпионят, нас уже предали! Необходимо привести Арсенал в боевую готовность, запечатать все входы в лагуну и на море, и на суше и устроить охоту на «Святую Марию» и «Жемчужину Корфу». Не стоит себя обманывать: готовится нечто такое, что требует самых радикальных мер. Мессиры, мы должны помнить одно: Минос может быть среди вас, а некоторые прямо здесь и сейчас, сидя на этих вот скамьях, втайне плетут заговор!
Это было уже чересчур. Сенатор Оттавио встал, шелестя одеждой. Его брюхо уперлось в деревянные перила трибуны, и он заговорил с ядовитой иронией:
— Да кто вы такой, Виравольта, чтобы поучать нас? Эта гнусная шутка и так длится слишком долго. Пора нам снова взять в руки бразды правления. Что же до этого… человека, то он не заслуживает ничего иного, как вернуться туда, откуда вышел. Вы вволю потешались над республикой и нашим прискорбным легковерием, Виравольта. Возвращайтесь туда, откуда пришли: в Пьомби!
— В Пьомби! В Пьомби! — принялись скандировать четыре сотни членов совета.
Крики становились все громче.
Пьетро стоял неподвижно.
Андреа Викарио тоже был здесь. Прикрыв ладонями рот, он невозмутимо наблюдал за спектаклем прищуренными, как у охотящейся лисы, внимательными глазами.
— Посмотрите, что тут происходит! Давайте здраво оценим, во что нас пытаются втянуть! — продолжил Оттавио, поворачиваясь направо и налево в своей подбитой горностаем мантии, призывая нобилей в свидетели куда ловчее, чем все прокуроры, вместе взятые. — Полноте! Чтобы какой-то узник из Пьомби диктовал правительству, как себя вести? Неужели я сплю?
Пьетро стиснул зубы, чувствуя нарастающее напряжение. «И речи быть не может, чтобы атаковать Оттавио в лоб прямо на заседании Большого совета, Пьетро! Только произнеси его имя, и, зная, кто ты, они тебя в лоскуты порвут с высоты своих скамей. Ты сам уничтожишь плоды всех своих усилий».
— Пора положить конец этой шутке, и пусть Черная Орхидея исчезнет! — воскликнул Оттавио.
Губы Пьетро дрожали. Он посмотрел на Виндикати, титаническим усилием воли сдерживая рвущуюся наружу ярость.
И тут поднялся дож. Взгляды присутствующих обратились на бачету — скипетр, который Лоредано носил с собой. Дож поднял руку:
— Я полагаю…
Его голос перекрыли выкрики согласных и несогласных. Но постепенно они смолкли.
— Я полагаю, что не может быть и речи об отмене празднования Вознесения. Что же касается приведения Арсенала и армии в боевую готовность, то это само собой разумеется. Мы усилим контроль во всех уголках города, и на Совет десяти и Уголовный суд возлагается обязанность защиты венецианцев, включая мою персону и наших иностранных гостей. А пока, Пьетро Виравольта… — Дож помолчал, словно усомнившись на мгновение, но все же продолжил более тихо: — Полагаю, что настало время освободить вас от этого дела. Временно оставляю вас в руках Эмилио Виндикати. Мы решим ваш вопрос позже.
Это было потрясение. Пьетро, закусив губу, поднял бровь и взглянул на Эмилио.