Венеция была фурией, Медузой Горгоной, приводившей его в оцепенение. Пьетро пытался сосредоточиться. Но тщетно. Он слишком сильно ощущал разломы, образовавшиеся на возведенном им фасаде самоуверенности. Пьетро трескался, как древние портреты застывших в мозаике императоров, некогда вызывавшие у него восторг. Лишь одно было совершенно ясно и добивало окончательно: как же он далек от своей мечты! Вся эта история совершенно безумным образом увлекла его на тропу, которая не была, не могла быть его, Пьетро, тропой! Черной Орхидеи, агента республики! И внезапно среди этих невыносимых мук, когда весь мир казался ему сплошным обманом, на Пьетро обрушился поток воспоминаний. В памяти всплыли образцы, связанные с тем единственным, ради чего стоило жить: удовольствие, радость встреч, изящное искусство соблазнения, наслаждение экстазом. Женщины, эти заблудившиеся на земле ангелы. Единственная религия, которую он признавал и которой следовал. Религия любви, прекрасной, мимолетной или вечной, трагической и непостоянной. Его единственная истина! Бедро, овал груди, тело, прижатое к телу, поцелуи, растрепанные волосы, растерянные лица, дрожащие губы, шепчущие его имя в самый миг обладания! И среди всех недосягаемая богиня, Анна Сантамария! Да что с ним такое приключилось? Почему он сразу не сбежал с ней? Какая глупая гордыня вынудила его до такой степени подавить свою натуру? Пьетро совсем сдал, но сумел сдержать горькие слезы, которые лишь подтвердили бы его окончательное поражение. Не сводя глаз со слухового окошка, он медленно скользил по стене, пока не оказался на холодном полу. В коридоре то и дело возникал Басадонна и с удовольствием вгонял очередной гвоздь в его гроб какой-нибудь язвительной шуточкой.
Неподалеку от Пьетро по-прежнему сидел за решеткой Джакомо Казанова. У Виравольты едва хватило мужества вкратце поведать ему о случившемся, не особо вдаваясь в подробности. Единственное, что понял из его слов Казанова, — для его друга вроде бы все потеряно. Он спросил об Анне, не догадываясь, что своим вопросом невольно усиливает страх Виравольты. Казанова предложил сыграть в карты, как в старые добрые времена, чем они развлекались с молчаливого согласия Басадонны во время своего совместного заключения. Но вскоре из голоса Казановы, тоже охваченного отчаянием из-за собственной скверной ситуации, исчезли малейшие признаки веселья. Он все еще ждал ответа на апелляцию и совершенно не понимал причины задержки. Пьетро же как раз отлично знал эту причину.
— Тебе следовало удрать, — сказал Казанова. — Удрать, как я и советовал. Сбежать во Францию.
И между ними повисло молчание.
Тяжелое молчание.
Первая ночь была кошмарной. Воспоминания о предыдущем заключении мешались с горькой реальностью нынешнего ареста. И он сражался с новыми мучившими его демонами. Вертелся и крутился, вцепившись, как утопающий, в тюфяк, боясь соскользнуть в бездонную пропасть. Его бросало то в жар, то в холод, пока надвинувшаяся темнота не затянула его в забвение. Пьетро не видел ничего, кроме этой крошечной душной камеры, и не испытывал иных чувств, лишь ощущение бесконечного падения, усиливавшего отчаяние, с которым он прежде всегда умел бороться, но сейчас оно грозило захватить его целиком. И даже тихий внутренний голос, все еще уговаривавший его держаться, постепенно слабел.
А к утру смолк окончательно.
Пьетро снова сидел у стены своей камеры.
В коридоре, освещенном факелами, мелькнула тень. Пьетро увидел ее в оконце и услышал звон ключей. И подумал сперва, что это Лоренцо Басадонна принес еду в глиняной миске, сдобренную дурацкими шуточками, в которых был большим специалистом.