Чуть подальше бородатое лицо астролога прижалось к оконцу. Если бы присутствующие могли видеть его физиономию целиком, то несказанно бы удивились. Давно уже миновали времена, когда Фреголо гадал на картах или заглядывал в хрустальные шары среди занавесей, облачившись в украшенный звездами балахон. В рваной и грязной одежде, с диким взором и опухшим лицом, он настолько отощал и ослабел, что малейшие физические усилия давались ему с трудом. Согнувшись у двери своей камеры, Фреголо тяжело и хрипло дышал. Послышался звон кандалов. Повисло долгое молчание, затем астролог громко продолжил:
— Простите меня, ваше превосходительство… Дело в том, что… мне угрожали, как и остальным. Ко мне пришли Огненные птицы и велели указать на вас. Но сейчас, когда я могу умереть в любой момент, а вы здесь, мне незачем дальше молчать. Не смею надеяться, что заслужу ваше прощение… но я все еще могу вам помочь.
Пьетро с Кампьони переглянулись.
— Минос не мог постоянно сохранять анонимность, — сказал Фреголо.
— Значит, вы его знаете! Вам известно его имя? — воскликнул Пьетро.
— Нет. Но я знаю, кому оно известно. Мне кажется, вы пропустили одну ниточку в этом печальном деле. Я говорю о первом убийстве, произошедшем в театре Сан-Лука.
— Убийство Марчелло? Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду не самого Марчелло… А его мать, Аркангелу Торретоне. Она сейчас наполовину инвалидка и почти совсем сумасшедшая. И влачит жалкое существование в монастыре Сан-Бьяджо в Джудекке. Одна из монастырских сестер мне поведала: Аркангела рассказывает всем и каждому, что видела самого дьявола. Монашки считают это лишь бредом сумасшедшей, но признайте, совпадение весьма впечатляющее.
Пьетро снова поглядел на сенатора и громко спросил:
— И… это все?
— Это может оказаться много, — шмыгнул носом астролог. — Уж поверьте… Идите к ней.
Снова повисло молчание.
— Ладно, а со мной-то что будет? — поинтересовался Казанова.
— Ваше превосходительство, — взял под руку сенатора Пьетро, — вот что я вам предлагаю. Сейчас, когда Эмилио в совете больше нет, а мы с вами рискуем слишком многим, слушать наши домыслы никто не станет. Поезжайте в Сан-Бьяджо и попытайтесь поговорить с Аркангелой. Посмотрим, приведет ли это нас к чему-нибудь. А затем — и тут я прошу вас положиться на меня — посодействуйте, чтобы дож предоставил мне последнюю аудиенцию. Если у нас будут сведения, вы просто меня спасете, позволив передать их дожу. Не возражайте, прошу вас, я знаю, что прошу слишком много, но это мой единственный шанс. И даю вам слово чести, что приложу все усилия, чтобы вас поддержать. Конечно, я не пользуюсь доверием у республики, но могу оказаться вам полезным во многом другом. Мне необходима ваша защита, ваше превосходительство, я предаю свою судьбу в ваши руки.
— Дож узнает, что я…
— Мы в одной лодке, ваше превосходительство. И нам тоже надо заключить союз, иначе Венеции конец.
— Но… дело в том… Вы отдаете себе отчет… мое положение… Придя сюда, я уже…
— Джованни! Лучана мертва, дож под угрозой, мы не можем больше бездействовать! Вы пришли ко мне и были правы. Необходимо… — Виравольта замолчал.
Джованни долго колебался, пристально глядя в глаза узнику.
— Хорошо, — проронил он наконец. — Я съезжу в Сан-Бьяджо. Что же до остального… там посмотрим.
Он отступил. Анна Сантамария снова скользнула в объятия Черной Орхидеи.
— Нам пора уходить, — сказала она.
— А ты? Что ты будешь делать?
— Я буду наготове. И буду осторожна, обещаю. А Ландретто за мной присмотрит. Но я не уеду без тебя, любовь моя.
— Анна…
Кампьони повернулся и крикнул:
— Охранник!
Пьетро услышал тяжелые шаги возвращавшегося Лоренцо.
— Анна!
Они нехотя разжали объятия, обменявшись последним взглядом…
Затем она выпорхнула из камеры.
Сенатор тоже еще раз поглядел на Виравольту, затем развернулся и ушел.
— Аминь! — раздался голос Фреголо.
— Эй! Не уходите! — вскричал Казанова. — Может, кто-нибудь мне объяснит, что происходит?!
Дверь камеры закрылась. И пока шаги Кампьони удалялись, Пьетро думал: «Давай, Джованни. Иногда надо полагаться и на других. Ты моя единственная надежда. — И тут же мысленно сам себя поправил: — Наша единственная надежда».
Песнь XVII Аркангела
Джованни Кампьони отправился на Джудекку, в монастырь Сан-Бьяджо, с наступлением вечера. Облаченный в мантию и черный балахон, с беретом на голове, он сошел с гондолы в сопровождении двоих мужчин. Они прошли по улочкам и свернули к темному массиву монастыря. Стояла мертвая тишина. Джованни постучал в двери и попросил, чтобы о его визите известили Аркангелу Торретоне. Мать-настоятельница, женщина лет шестидесяти, бледная и сморщенная, сперва настороженно рассматривала Кампьони сквозь решетку оконца. Но официальное облачение сенатора быстро развеяло ее опасения. Она открыла двери. Подле нее стояли еще три монахини. Зазвонил колокол, и одна из сестер поспешно ушла. Мать-настоятельница велела сопровождавшим Кампьони солдатам ждать у входа и повела сенатора в здание. Они быстро дошли до внутренней открытой галереи, освещенной ночными звездами, затем пересекли трапезную и вошли в очередной коридор.