Я закрываю глаза, пытаюсь унять дрожь, которая начинается где-то в груди и расходится по всему телу. Вспоминаю его голос по телефону сегодня утром. Холодный. Отстранённый. Мёртвый. Ты всё равно с ним. Пять слов, которые звучат как эпитафия на могильном камне нашей несостоявшейся любви.
— Я не могу, — повторяю я, и слова царапают горло. — Я не могу просто так всё разрушить. Глеб не заслужил этого. Он хороший человек. Он не виноват в том, что я... что я не та, кем притворяюсь.
— Глеб не заслужил быть с женщиной, которая любит другого, — говорит Дарья безжалостно. — Кира, ради всего святого, послушай себя хотя бы раз. Ты же видишь, что происходит. Ты же чувствуешь. Ты разваливаешься на части прямо у меня на глазах.
Я открываю глаза и смотрю на неё. Она права. Конечно, она права. Она всегда права. Я всё чувствую. Каждую секунду этой пытки. Каждый вздох — это напоминание о том, что я дышу неправильным воздухом. Каждое биение сердца кричит мне: Это не то. Это не он. Это не твоя жизнь.
Но я не могу. Просто не могу. Я не могу просто так всё бросить и разрушить. Потому что если я это сделаю, если я разрушу всё ради Макара — а он оттолкнёт меня? Если он скажет, что уже слишком поздно? Что останется тогда? Пустота. Просто огромная, чёрная, всепоглощающая пустота.
— Ты должна поговорить с ним, — говорит Дарья, вставая и расправляя плечи. — Не по телефону. Не в этих жалких сообщениях. А лицом к лицу. Как взрослые люди, которые на самом деле дают себе шанс.
— Он не захочет меня слушать, — говорю я безнадёжно. — Он уже принял решение.
— Тогда заставь его слушать, — пожимает она плечами, и в её глазах появляется знакомый бунтарский огонёк. — Запри его в комнате, если нужно. Свяжи. Ты же не всегда была такой покорной овечкой. Ты же знаешь, как. Ты же всегда знала, как его зацепить, как пробраться под его броню.
Она уходит, и дверь за ней закрывается мягко, оставляя меня одну с мыслями, которые грызут изнутри, как крысы жертву.
Вечер наступает слишком быстро. Глеб забирает меня из офиса ровно в семь, как и обещал. Потому что Глеб всегда пунктуален. Всегда надёжен. Всегда предсказуем. Он выглядит безупречно: идеально сидящий костюм, вероятно, стоящий как моя месячная зарплата, ухмылка на губах — та самая, которая раньше заставляла моё сердце биться быстрее, а теперь только напоминает о том, что я лгу. Лгу ему каждую секунду. Лгу себе ещё больше.
— Ты красивая, — говорит он, когда я сажусь в машину, и его голос такой искренний, что мне становится ещё хуже. — Но ты всегда красивая. Даже когда выглядишь уставшей.
Я улыбаюсь, натягиваю эту проклятую маску на лицо, но улыбка не доходит до глаз. Не дотягивается даже до середины пути.
— Спасибо, — говорю я, и моё спасибо звучит как автоматический ответ робота.
Он заводит двигатель — мягкий, дорогой рокот, — и мы едем по вечернему городу, где огни фонарей размываются в бесконечных лужах, превращаясь в жёлто-оранжевые кляксы. Я смотрю в окно, и всё внутри меня болезненно сжимается. Я должна сказать ему. Прямо сейчас. Должна сказать, что не могу выйти за него замуж. Что я люблю другого. Что я — жалкая лгунья, которая использует его как щит от собственных чувств.
Но слова застревают в горле, как осколки стекла, и я не могу их вытащить.
Ужин у родителей Глеба проходит в атмосфере идеально отрепетированного спектакля. Его мать — элегантная, с безупречной укладкой и жемчужным колье — расспрашивает о свадьбе, перебирая варианты букетов и платьев, как будто это самое важное решение в моей жизни. Отец рассказывает анекдоты про своих деловых партнёров, смеётся своим раскатистым смехом. Глеб подхватывает, шутит, его рука лежит на моём плече — тёплая, уверенная, правильная. А я улыбаюсь, киваю в нужных местах, смеюсь, когда нужно, произношу правильные слова.
Но всё это — как будто я смотрю фильм о чужой жизни. О жизни какой-то другой Киры, которая счастлива здесь. Как будто я не здесь, а где-то далеко, наблюдаю за этой сценой через толстое стекло.
— Кира, дорогая, ты такая тихая сегодня, — говорит мать Глеба, наклоняясь ко мне, кладя свою прохладную руку на мою. Её голос полон заботы, искренней материнской заботы. — Всё в порядке? Ты не заболела?
— Да, — отвечаю я механически, выдавливая очередную ложь. — Просто устала. Много работы в последнее время.
Глеб смотрит на меня, и я вижу вопрос в его глазах — настоящий вопрос, беспокойство. Но он не спрашивает вслух. Он никогда не давит. Никогда не требует ответов. Потому что он деликатный. Воспитанный. Правильный.