Глеб наливает вино в бокалы — дорогой хрусталь, естественно, — его движения плавные, уверенные, отточенные. Он всегда был таким — спокойным, как река в тихий летний день. Надёжным, как швейцарские часы. Предсказуемым, как восход солнца. Но сейчас эта река, кажется, вот-вот выйдет из берегов. Я вижу это по тому, как напряжены его плечи под идеально отглаженной рубашкой. По тому, как он слишком долго смотрит на свой бокал, прежде чем сделать глоток.
— Ты что-то не в себе, — замечает он, наконец, не отрывая взгляда от моего лица. Изучает меня, как биолог изучает какого-нибудь микроба под микроскопом. — Кира, что случилось?
Какая ирония. Он спрашивает, что случилось. А что, собственно, случилось? Я помолвлена с одним мужчиной, а думаю о другом. Я сижу за столом с человеком, который любит меня всем сердцем, и чувствую себя предательницей. Я ношу его кольцо на пальце и знаю, что оно мне не принадлежит. Не в метафорическом смысле — в самом прямом. Оно чужое. Как чужое пальто, которое ты надела по ошибке.
Я пью вино, хотя прекрасно знаю, что оно не поможет. Алкоголь не смоет эту тяжесть, которая сидит в груди. Не заставит забыть. Не поможет перестать думать о нём. О Макаре. О его насмешливой улыбке, о том, как он смотрел на меня в последний раз — с такой яростью, с такой болью, что я чуть не сломалась пополам прямо там, на улице.
— Ничего, — вру я, пытаясь изобразить подобие улыбки. Получается криво, натянуто, как у плохой актрисы в школьном спектакле. — Просто устала.
Устала. Какое жалкое, избитое слово. Устала от того, что разрываюсь на части. Устала от того, что не могу выбрать. Устала от того, что я — самый трусливый человек на планете.
Глеб кладёт вилку на тарелку. Медленно. Осознанно. Звук металла о фарфор разрезает тишину, как нож. Его глаза — голубые, как лёд на реке зимой, как небо в морозный день — смотрят на меня с такой интенсивностью, что я чуть не отворачиваюсь. Но не могу. Потому что это было бы ещё одной ложью. Ещё одним проявлением моей бесконечной трусости. Он видит меня насквозь. Всегда видел. С самого начала.
— Кира, — говорит он, и его голос мягкий, но твёрдый одновременно. Как бархат, натянутый на сталь. — Ты любишь его, не меня.
Мир останавливается.
Просто. Берёт. И останавливается.
Время растягивается, как жвачка, которую тянут в разные стороны, пока она не становится тонкой, полупрозрачной нитью, готовой порваться в любую секунду. Я слышу, как бьётся моё сердце — громко, настойчиво, панически, как будто оно хочет вырваться из груди и убежать. Подальше. Отсюда. От этого разговора. От этой чёртовой, беспощадной, кристально ясной правды, которая висит в воздухе между нами, как гильотина.
Я медленно поднимаю глаза. Заставляю себя посмотреть на него. Глеб смотрит на меня печально, но без упрека. Без злости. Без той ярости, которую я видела в глазах Макара, когда он понял, что я согласилась на помолвку с Глебом. Когда я выбрала безопасность вместо страсти. Стабильность вместо хаоса. Нет, Глеб просто... знает. Он уже давно знает. Возможно, знал ещё до того, как я сама это поняла. И это хуже всего. Это невыносимо.
— Глеб... — мой голос дрожит, как осиновый лист на ветру в преддверии бури. Я пытаюсь собраться, найти слова, которые объяснят, оправдают, сгладят, но слова разлетаются, как птицы из испуганной стаи. Они не хотят формироваться в предложения. Они предают меня, как я предала его.
— Не отрицай, — просит он, и его голос становится таким тихим, что я едва слышу. Почти шёпот. — Пожалуйста. Не отрицай. Я вижу. Вижу, как ты смотришь на телефон каждые пять минут, ждёшь его сообщений. Как замираешь, когда кто-то произносит его имя. Как отсутствуешь, даже когда сидишь рядом со мной. Ты здесь, но тебя нет. Твоё тело со мной, но душа — с ним.
Слёзы подступают к горлу, жгут изнутри, как кислота. Как расплавленный металл. Я сглатываю, пытаюсь оттолкнуть их, но они всё равно наворачиваются на глаза, затуманивая всё вокруг, превращая свет люстры в размытые пятна. Глеб не отводит взгляда. Он не злится. Он не кричит. Он не обвиняет. Он просто... принимает. Принимает эту реальность, как принимают неизлечимый диагноз. С достоинством. С болью. Но без истерики. И это, чёрт возьми, разрывает меня изнутри сильнее, чем любые упрёки.
— Прости, — шепчу я, и голос ломается на полуслове. Трескается, как лёд под тяжестью. — Я не хотела. Клянусь, я не хотела, чтобы так вышло. Я пыталась. Я, правда, пыталась любить тебя. Так, как ты заслуживаешь. Так, как нужно.