Он кивает. Медленно. Понимающе. Как будто давно знал, что так будет. Как будто уже смирился с этой мыслью где-то глубоко внутри, но просто ждал, когда я, наконец, признаюсь. Когда перестану играть в эту жалкую игру.
— Знаю, — говорит он просто. Без пафоса. Без драмы. — Ты пыталась. Я видел, как ты пыталась. Но любовь не работает так, Кира. Нельзя заставить сердце. Нельзя убедить его полюбить. Нельзя вдолбить в него правильные чувства к правильному человеку. Это так не работает.
Я смотрю на кольцо на своём пальце. Бриллиант блестит, отражая свет люстры тысячей маленьких огоньков. Он идеален. Два карата, огранка «принцесса», чистота VS1. Я знаю все характеристики, потому что Глеб, конечно же, рассказал мне всё о нём, когда уже сделал предложение. Оно красивое. Дорогое. Совершенное. Как и всё, что связано с Глебом. Его квартира. Его машина. Его чувства. Его жизнь. Но оно не моё. Не моя история. Не моя любовь. Это чужая сказка, в которую я вломилась, как пьяная на свадьбе, и теперь не знаю, как из неё выбраться.
— Нельзя заставить сердце, — повторяю я, как заклинание. Как мантру. Как последнюю жалкую попытку убедить себя, что я не монстр. Что я не разрушаю жизнь хорошего человека. Снова. Опять. В который раз.
Глеб берёт мою руку. Его пальцы тёплые, крепкие, надёжные. Безопасные. Он всегда был моей гаванью. Моим тихим уголком в этом сумасшедшем, безумном, непредсказуемом мире. Моим причалом в шторм. Но теперь этот уголок стал клеткой. Золотой, удобной, с бархатными подушками, но всё равно клеткой.
— Я люблю тебя, Кира, — говорит он, и его голос звучит так искренне, так честно, так чисто, что я чуть не ломаюсь прямо здесь. — Всегда любил. С того самого дня, как увидел тебя впервые. Но я не хочу быть запасным вариантом. Не хочу быть тем, кого ты выбрала, потому что устала от драмы. Не хочу, чтобы ты была со мной из чувства долга. Из благодарности. Из того, что я — «правильный выбор».
Слезы меня, наконец, побеждают. Они катятся по щекам, горячие и солёные, как море во время шторма. Я не вытираю их. Какой смысл? Пусть текут. Пусть он видит, как мне больно. Пусть видит, что я не бесчувственная стерва, которая хладнокровно играет чужими чувствами ради забавы. Я просто... потерялась. Где-то между тем, кем должна быть, и тем, кто я есть на самом деле.
— Что ты хочешь сказать? — спрашиваю я, хотя боюсь ответа больше, чем чего-либо в жизни.
Глеб отпускает мою руку и откидывается на спинку стула. Его взгляд становится серьёзным, почти суровым. Не таким, каким я привыкла его видеть. Не мягким. Не прощающим.
— Я даю тебе время подумать, — говорит он чётко, ясно, как судья, оглашающий приговор. — Неделю. Месяц. Сколько нужно. Пока ты не решишь окончательно.
Моё сердце сжимается так сильно, что на мгновение я думаю, что оно просто остановится. Это не ультиматум. Это не шантаж. Это не манипуляция. Это выбор. Честный. Открытый. Жестокий в своей кристальной справедливости. Он даёт мне свободу решать. Но эта свобода — самая тяжёлая ноша, которую я когда-либо несла.
— Подумай, — повторяет он, и в его голосе слышится сталь. — Хорошо подумай. Решай. Но знай: если ты останешься со мной, я должен быть первым в твоём сердце. Не вторым. Не «тем, кто рядом, пока другой недоступен». Первым и единственным. Иначе какой в этом смысл?
Я встаю так резко, что стул скрипит по паркету. Ноги подкашиваются, колени превращаются в желе, но я заставляю себя стоять. Дышать. Не убегать отсюда сломя голову, как испуганный ребёнок.
— Мне нужно... — начинаю я, но не знаю, как закончить эту фразу. Подумать? Время? Воздуха? Пространства? Чтобы земля разверзлась и поглотила меня?
Глеб не отвечает. Он просто смотрит на меня, и в его глазах столько боли, столько понимания, столько любви, которую я не заслуживаю, что я чуть не падаю на колени прямо здесь и не умоляю его простить. Простить за то, что я не могу любить его так, как он заслуживает. За то, что я сломанная. За то, что моё сердце выбрало не его.
Мы выходим из квартиры. Я как во сне. Как в тумане. Как в аду собственного производства. Спускаюсь вниз. Он открывает дверь на улицу. Холодный февральский воздух бьёт по лицу ледяными ладонями, но я его почти не чувствую. В голове — пустота. Звенящая, оглушающая пустота. В груди — боль, такая острая, такая физическая, что кажется, будто кто-то вонзил мне нож между рёбер и медленно, методично, с наслаждением поворачивает его, разрезая всё внутри.
Мы прощаемся. Я сажусь в машину. Руки трясутся так сильно, что приходится несколько раз пытаться вставить ключ в замок зажигания. Наконец, мотор рычит, оживает, и я выезжаю на улицу, не глядя в зеркала. Город мигает огнями, но я его не вижу. Всё размыто. Всё нереально. Вижу только два лица, которые преследуют меня: Глеба — спокойного, терпеливого, безупречно доброго — и Макара — яростного, опасного, безумно неотразимого.