И понимаю, что Глеб прав.
Абсолютно, чертовски прав.
Я люблю его. Макара. Люблю так, что это граничит с безумием.
Всегда любила. С первой встречи. С первого взгляда. С первого слова.
Но как же невыносимо больно осознавать, что эта любовь — не спасение. Она не сказка. Она не счастливый конец. Она — война. Бесконечная, изнуряющая война с самой собой. Она — шрам на сердце, который никогда не заживёт до конца. Она — то, что разрушает всё на своём пути, включая меня саму. И я не знаю, хватит ли у меня смелости выбрать эту войну. Или я снова выберу тихую гавань. Безопасность. Ложь.
Я еду без цели. Город плывёт мимо, размытый слезами и мыслями, превращаясь в какую-то импрессионистскую мазню — огни фонарей растекаются жёлтыми кляксами, витрины магазинов мерцают, как в лихорадочном сне. Включаю радио. Какая-то идиотская песня о любви врывается в салон машины, и я чуть не срываюсь в истерический смех. О любви. Конечно. Как будто любовь — это что-то красивое, а не проклятая болезнь, которая сжирает тебя заживо. Музыка режет уши острее битого стекла, и я выключаю это дерьмо. Тишина обрушивается на меня, как лавина. Она давит на грудь, выжимает воздух из лёгких, словно вакуум. Словно космос. Словно смерть.
Я останавливаюсь на светофоре и ловлю своё отражение в зеркале заднего вида. Господи. Я выгляжу как персонаж из фильма ужасов. Глаза красные, опухшие, подводка размазана чёрными дорожками по щекам. Губы сжаты в такую тонкую линию, что, кажется, они вот-вот треснут. Волосы — это отдельная трагедия — растрёпаны так, будто я только что пережила торнадо. Или апокалипсис. Может, так и есть. Мой личный, интимный апокалипсис. Конец света в отдельно взятой душе.
Зелёный свет. Я давлю на газ. Машина рвётся вперёд, будто чувствует мою панику.
Мой телефон вибрирует на пассажирском сиденье. Сердце подпрыгивает, выпрыгивает из груди, надеясь — как же это глупо — что это он. Макар. Что он, наконец, соизволил позвонить. Написать. Признаться. Что угодно. Но это сообщение от Дарьи:
"Кира, ты где? Всё нормально? Звонила Глебу, он сказал, что ты ушла расстроенная. Если нужно, приеду. Кир, пожалуйста, напиши хоть что-то ".
Я смотрю на экран. Пальцы зависают над клавиатурой. Что написать? "Привет, Даш, я в порядке, просто разрываюсь между двумя мужчинами, один из которых любит меня слишком правильно, а другой — слишком неправильно"? Или может: "Не волнуйся, я просто еду, куда глаза глядят, пытаясь понять, почему я такая идиотка"?
Я не отвечаю. Не могу. Слишком много всего крутится в этой чертовой башке. Слишком много боли, которая разъедает изнутри, как кислота. Слишком много правды, от которой не спрячешься, даже если закопаешься под землю.
Я паркуюсь у пруда возле своего дома. Выхожу из машины, и холодный весенний ветер бьёт в лицо. Он пахнет талым снегом и чем-то тревожным, предвесенним. Иду к воде, шатаясь, будто пьяная. Может, я и правда пьяна. Пьяна от своей собственной глупости.
Лёд уже начал таять, и пруд выглядит как разбитое зеркало — осколки льда плавают на поверхности тёмной, почти чёрной воды. Я сажусь на скамейку и смотрю, как они сталкиваются, точно как мы с Макаром. Битые. Острые. Опасные. Готовые порезать любого, кто подойдёт слишком близко.
Мой телефон снова вибрирует. Я даже не хочу смотреть, но смотрю. Сообщение от Глеба:
«Кира, не вини себя. Просто подумай. Я здесь, когда будешь готова поговорить. Я люблю тебя. Что бы ты ни решила».
Я кладу телефон на скамейку рядом с собой. Экран светится в темноте, как обвинение. Не хочу читать. Не хочу думать. Но мой мозг — этот мой предатель — не слушается. Он крутит воспоминания, как старый проектор, показывая один и тот же фильм на повторе, кадр за кадром.
Макар в своём офисе, высокомерный, неприступный, с этой своей чёртовой ухмылкой. Его глаза — тёмные, как ночь без звёзд, — смотрят на меня так, будто видят насквозь. Как будто видят все мои страхи, все мои желания, всю мою слабость. "Ты бесишь меня так, будто специально родилась, чтобы сводить с ума".
Макар, пьяный, звонит мне в три часа ночи. Его голос хриплый, опасный, наполненный чем-то диким. «Ты въелась мне под кожу, проклятье. Как заноза. Как яд. Не могу выкинуть тебя из головы».
Макар, стоящий у моей двери после очередной ссоры, с кулаками, сжатыми так, что костяшки побелели. Его челюсть напряжена. Глаза горят. «Я устал воевать. Устал притворяться, что мне плевать».