— Кира, вы в сознании? — Голос медсестры врезается в мои мысли, сухой и профессиональный, как учебник по анатомии. Она наклоняется надо мной, и я вижу её лицо — усталое, безразличное. Проверяет капельницу механическими движениями. — У вас лёгкое сотрясение, ушибы. Ничего серьёзного.
Ничего серьёзного. Как будто она знает, что для меня серьёзно, а что нет.
— Потрясающе, — хрипло выдавливаю я. — Прямо праздник какой-то.
Она игнорирует мой сарказм, продолжая проверять показания приборов. Наверное, за свои смены она видела десятки таких, как я. Разбитых. Жалких. Едва живых.
— Врач придёт через час. Постарайтесь не двигаться, — произносит она тоном, каким обычно говорят с непослушными детьми, и уходит, оставив меня наедине с этим чёртовым писком монитора.
Я пытаюсь кивнуть, но голова раскалывается на части, и я выдавливаю из себя только жалкий стон. Взгляд скользит по палате: одна кровать с отбеленным бельём, окно с видом на серое, безнадёжно серое небо, стена с медицинскими приборами, которые выглядят как орудия пыток. На тумбочке — мой телефон, сумка, брошенная в спешке, помада выкатилась и лежит рядом, как маленький красный укор. И цветы. Белые лилии.
Лилии.
У меня аллергия на лилии. Кто, ради всего святого, мог их принести? Не Глеб — он знает об этом с нашего второго свидания, когда я чихала полчаса после того, как он подарил мне букет. Значит, кто-то другой. Кто-то, кто либо не знает меня совсем, либо... знает слишком хорошо и делает это намеренно.
Дверь открывается с тихим скрипом, и в палату заходит Глеб. Он выглядит так, будто провёл ночь в аду: глубокие тени под глазами, рубашка помята настолько, что выглядит как тряпка для пола, волосы в полном беспорядке. В руках — кофе в бумажном стаканчике и пакет с едой из ближайшего супермаркета. Как трогательно.
— Привет, — говорит он тихо, садясь на стул рядом с кроватью. Стул скрипит под его весом. — Как ты себя чувствуешь?
— Как будто меня переехал грузовик, — отвечаю я, пытаясь выдавить подобие улыбки. Получается кривая гримаса. Голос хриплый, будто я кричала всю ночь. Может, и кричала — откуда мне знать? — А как, по-твоему, я должна себя чувствовать?
— Кира... — Он вздыхает, и в этом вздохе столько усталости, что мне почти становится его жаль. Почти. — Прости. Глупый вопрос.
— Да уж, не самый удачный, — бормочу я, отворачиваясь к окну. Дождь всё ещё барабанит по стеклу, как назойливый посетитель, который не понимает намёков. — Так что здесь вообще происходит? Как я оказалась в этом... месте?
— Ты попала в аварию, — Глеб кладёт свою руку на мою, и я едва ощущаю прикосновение. Кожа холодная, как у трупа. — Вчера вечером, около девяти. Ты ехала по Садовой, грузовик не пропустил тебя на перекрёстке. Всё могло быть гораздо, гораздо хуже, Кира. Машина не сильно пострадала, и ты... ты отделалась, можно сказать, лёгким испугом.
Лёгким испугом. Да, сегодня все вокруг мастера преуменьшений.
— Испугом? — Я фыркаю, и это причиняет мне боль. — Да, конечно. Просто немного испугалась. Ничего особенного. Обычный дэтэпэшник.
— Я не это имел в виду...
— А что ты имел в виду, Глеб? — Я поворачиваюсь к нему, и боль пронзает висок, но я игнорирую её. — Что я должна радоваться? Танцевать от счастья, что всё ещё дышу?
— Я имел в виду, что ты жива, — произносит он тихо, сжимая мою руку сильнее. — И это единственное, что имеет значение.
Я смотрю на него долго. На его измученное лицо, на глаза, полные беспокойства. Глеб — хороший человек. Действительно хороший. И в этом вся проблема.
— А лилии? — спрашиваю я резко, кивая на букет. — Откуда лилии?
— Какие лилии? — Глеб оглядывается, морщит лоб в искренней растерянности. — Ах, эти. Не знаю, честно. Они стояли здесь, когда я пришёл утром. Принесли с регистратуры, наверное. Кто-то из персонала.
Я отворачиваюсь. Ложь. Он всегда был плохим лжецом — краснеет, отводит глаза, начинает говорить слишком быстро. Но почему он врёт? И почему именно лилии? Это не его стиль. Глеб дарит розы — банальные, предсказуемые, безопасные розы.
— Не ври мне, — говорю я устало. — У тебя это плохо получается.
— Кира, я не...
— Ты звонил кому-нибудь? — перебиваю я, пытаясь сесть. Комната плывёт, и я хватаюсь за край кровати. Голова кружится так, будто я на карусели. — Говорил кому-то, что я здесь?
— Дарье, конечно, — отвечает он быстро. Слишком быстро. — Она перепугалась, хотела сразу приехать, но у неё дети, младший температурит. Сказала, что позвонит днём. Ещё кому-то нужно было сказать?
Макар. Имя вспыхивает в голове, как неоновая вывеска. Он не должен знать. Ни в коем случае не должен видеть меня такой — слабой, разбитой, жалкой. Не после того, что было между нами. Не после той ночи в его доме, когда мы...