— Нет, — отвечаю я резко. Слишком резко, и Глеб замечает это. — Никому. Просто... странно, что здесь лилии. Ты же знаешь про мою аллергию.
— Знаю, — соглашается он, и в его голосе появляется напряжение. — Я попрошу убрать их. Сейчас же.
Он встаёт, берёт букет, но я останавливаю его:
— Оставь.
— Что?
— Оставь их, — повторяю я, не глядя на него. — Мне... любопытно. Кто их принёс.
Глеб ставит цветы обратно, медленно, неуверенно. Садится на стул, и тишина повисает между нами, тяжёлая и неловкая.
— Кира, — он наклоняется ближе, его голос становится мягче, почти умоляющим, — ты действительно в порядке? Я имею в виду... не физически. Ты странно себя ведёшь. Тебе что-то нужно? Может, тебе больно? Хочешь, я позову медсестру?
— Нет, — отвечаю я, закрывая глаза. Больно. Конечно, больно. Но не там, где он думает. Не тело болит — душа. Та часть, которую я прячу от него уже месяцы. — Просто устала. Очень устала.
— От чего? — спрашивает он тихо.
От всего, хочу ответить я. От этой жизни. От этих игр. От тебя. От себя.
— Ни от чего, — вместо этого говорю я. — Просто аварию пережила, если ты не заметил.
Он кивает, но не верит. Глеб всегда знал, когда я вру. У нас с ним было достаточно времени, чтобы изучить друг друга. Но сейчас он молчит, просто сидит рядом, держа мою руку, как будто боится, что я разобьюсь на куски, если он отпустит. Как будто я уже не разбита.
— Послушай, — говорит он, наконец, — мне нужно тебе кое-что сказать.
Сердце ёкает. Вот оно. Сейчас он скажет, что знает. О Макаре. О той ночи. О том, как я предала его, как разрушила всё, что мы строили.
— Что? — выдавливаю я.
— Твоя машина... страховая компания звонила. Будут вопросы. Нужно будет дать показания о том, как всё произошло.
Я выдыхаю. Страховка. Просто страховка.
— Хорошо, — киваю я. — Разберёмся.
— И ещё... — Он запинается, и я вижу, как он нервно сглатывает. — Мама звонила. Хотела узнать, как ты. Я сказал, что всё в порядке, но она настаивает, чтобы мы приехали на эти выходные. Семейный ужин, знаешь ли.
Семейный ужин. С его родителями, которые смотрят на меня, как на будущую невестку. С его сестрой, которая каждый раз намекает на свадьбу. С его племянниками, которые кричат и носятся по дому.
— Я не смогу, — говорю я резко.
— Кира...
— Я сказала — не смогу! — Голос срывается, и я чувствую, как в глазах жжёт. Нет. Только не слёзы. Не сейчас. Не перед ним.
— Почему ты так злишься? — спрашивает он, и в его голосе появляется обида. — Я просто пытаюсь...
— Пытаешься что? — перебиваю я. — Заботиться? Быть идеальным кавалером? Спасти меня?
— Я люблю тебя, — произносит он просто, и эти слова падают между нами, как камни.
Я отворачиваюсь к окну. Люблю. Он любит меня. Хороший, заботливый, безопасный Глеб. А я? Я думаю о ком-то другом. О тех руках, которые держали меня совсем иначе. О том голосе, который шептал совсем другие слова.
— Ты остаёшься здесь на ночь? — спрашиваю я тихо, глядя на дождь за окном. Он всё ещё стучит по стеклу, как будто пытается пробраться внутрь, добраться до меня, смыть всю эту грязь.
— Если нужно, — отвечает Глеб. — Но врач сказал, что если анализы будут хорошими, тебя вечером выпишут. Около семи. Я заберу тебя, отвезу домой. Приготовлю ужин. Останусь с тобой.
Останусь с тобой. Как тюремщик со своей заключённой.
Я киваю. Молчу. Что ещё сказать? Спасибо? За что? За то, что он здесь? За то, что он хороший? За то, что я разрываюсь между ним и человеком, которого не должна хотеть?
— Ты хочешь, чтобы я позвонил кому-то ещё? — спрашивает Глеб снова, и я чувствую, как его пальцы слегка сжимаются вокруг моих. — Может, твоим подругам? Или...
— Нет, — говорю я твёрдо, почти агрессивно. — Никому. Ты меня слышишь? Ни-ко-му.
Он смотрит на меня долго, изучающе, и я вижу, как в его глазах мелькает что-то похожее на подозрение. Или страх. Или и то, и другое.
— Хорошо, — наконец произносит он. — Как скажешь.
Глеб подносит стаканчик с кофе к моим губам, и я делаю глоток. Горько. Отвратительно горько, как всё в моей жизни последнее время. Но я пью, потому что надо. Потому что так положено.
— Ты должна отдохнуть, — говорит Глеб, вставая. Стул снова скрипит. — Я пойду, поговорю с врачом, узнаю точно, когда тебя выпишут. И куплю что-нибудь нормальное на обед. Хочешь что-то конкретное?
— Нет, — отвечаю я безразлично. — Всё равно.