— Тогда возьму суп. Тебе нужно что-то лёгкое.
Он наклоняется, целует меня в лоб. Губы холодные, прикосновение короткое, дежурное. Я не отвечаю на поцелуй. Просто лежу, как кукла.
— Я скоро вернусь, — обещает он.
Я киваю. Смотрю, как он выходит, закрывая за собой дверь с тихим щелчком. Остаюсь одна с монитором, который пищит, пищит, пищит — как назойливое напоминание: ты жива. Ты здесь. Ты жалкая. Ты слабая. Ты лжёшь.
Закрываю глаза. Вспоминаю удар. Как всё замедлилось в этот момент: грузовик, выехавший на красный, тормоза, которые не сработали, мой крик, застрявший в горле. А потом — тишина. Оглушающая, пугающая тишина. И боль. Но не физическая боль от удара, от ушибов и ссадин. Та боль, что живёт внутри меня уже месяцы, разъедая изнутри, как кислота.
Открываю глаза. Смотрю на белые лилии. Кто их принёс? И зачем? Это предупреждение? Напоминание? Или просто чья-то глупая ошибка?
Телефон на тумбочке вибрирует. Сообщение. Я тянусь к нему, и боль пронзает рёбра, но я дотягиваюсь. Открываю экран.
“Услышал о твоей аварии. Ты в порядке?“
Макар.
Значит, он знает. Как? Кто ему сказал?
Пальцы дрожат, когда я набираю ответ. Стираю. Набираю снова.
“Жива. Пока“.
Отправляю, не думая. Кладу телефон обратно. Закрываю глаза.
Дождь стучит по стеклу, как будто небо решило устроить мне персональный концерт на барабанах — ну да, спасибо, вселенная, ты всегда знаешь, как подчеркнуть моё настроение. Монитор пищит, как назойливая муха, которую невозможно прихлопнуть, а я лежу в этой больничной постели, окружённая белыми стенами, которые, кажется, медленно сходят с ума вместе со мной, и запахом антисептика, который так сильно напоминает смерть, что хочется закричать: "Да, я жива, чёрт возьми! Или почти жива! Или что там у меня осталось после всего этого дерьма!"
Где-то за стеной кто-то стонет, и я думаю: "Ну вот, даже здесь, в этом проклятом месте, где все должны страдать молча, кто-то умудряется жаловаться громче меня". А я лежу, смотрю в потолок, где трещина выглядит как моя жизнь — изломанная, кривая, безнадёжная — и пытаюсь понять, как, блин, я умудрилась так глубоко зарыться? Как моя жизнь, которая когда-то казалась такой идеальной, такой контролируемой, превратилась в этот адский цирк, где я — главный клоун, а билетов на выход нет?
И почему я до сих пор не научилась просто сдаваться? Почему продолжаю бороться, когда всё вокруг кричит: "Кира, ты проиграла, детка, прими это, наконец!" Но нет, я всё ещё здесь, в этой палате, с этими трубками, с этой болью, с этой чёртовой надеждой, которая, как назло, всё ещё теплится где-то глубоко внутри меня, как упрямая сухая травинка в водовороте.
И главное — когда я перестала быть собой?
Дверь снова открывается с тихим скрипом, и я инстинктивно открываю глаза, моё сердце подпрыгивает — глупая, жалкая надежда, что это он. Что Макар, наконец, явился. Что он ворвётся сюда, перевернёт всё к чёрту и... И что? Увезёт меня на белом коне? Господи, я превратилась в героиню дешёвого романа.
Но это не Глеб. И не Макар. Медсестра входит с табличкой в руках, улыбается той профессиональной, отточенной улыбкой, которой учат на первом курсе медицинского: сочувственно, но отстранённо. Не слишком близко. Ты не человек — ты случай номер двадцать три в палате четыреста шесть.
— Вам можно встать, если осторожно, — говорит она бодро, будто предлагает отправиться на прогулку в парк, а не делать мучительные шаги по больничному коридору. — Пойдёмте, прогуляемся. Нужно размять ноги, восстановить кровообращение.
Я киваю, медленно сажусь на краю кровати. Голова кружится, мир качается, как палуба корабля. Тошнота подкатывает к горлу. Но я сдерживаюсь, впиваюсь ногтями в ладони. Не покажу слабость. Не здесь. Не перед чужими людьми, которые видят во мне просто очередную пациентку, которая слишком много выпила и слишком мало думала о последствиях.
Медсестра подходит, протягивает руку. Её пальцы прохладные, профессиональные. Она помогает мне встать, и я делаю первый шаг. Больно. Всё тело протестует. Каждая мышца кричит, требуя, чтобы я легла обратно. Но я не останавливаюсь. Шаг. Ещё один. Иду вдоль кровати, держась за холодную металлическую спинку. Пальцы скользят по поверхности. Хватаюсь крепче.
Дохожу до окна. Останавливаюсь, перевожу дыхание. Смотрю вниз. Третий этаж. Внизу — машины снуют туда-сюда, люди спешат по своим делам, жизнь продолжается. Несмотря ни на что. Несмотря на то, что моя собственная жизнь лежит в осколках, как разбитая ваза. Мир не остановился. Он даже не замедлился. Он просто продолжает вращаться, безразличный к моей боли.
Какая ирония.
— Вы молодец, — говорит медсестра за моей спиной, и я слышу в её голосе одобрение. — Скоро сможете уйти домой. Ещё день-два наблюдения, и вас выпишут.