Я киваю, не оборачиваясь. Но дом — это не то место, куда я хочу вернуться. Дом — это пустая квартира с фотографиями, которые режут глаза. С кольцом, которое я сняла и положила в карман. С тишиной, которая оглушает. Дом — это место, где меня ждёт Глеб со своим прощением, со своей любовью, со своим бесконечным терпением. И я не знаю, что хуже — его злость или его доброта.
— Можно я посижу здесь немного? — спрашиваю я, указывая на широкий подоконник. — Хочу посмотреть на дождь.
— Конечно, — отвечает она мягко. — Только не вставайте без помощи, хорошо? Позовите, если что-то понадобится.
Она выходит, тихо прикрыв за собой дверь. Я остаюсь одна.
Забираюсь на подоконник — каждое движение отдаётся болью, но я упрямо её игнорирую. Сажусь, обхватываю колени руками. Прижимаю их к груди, будто пытаюсь собрать себя по кусочкам. Смотрю на дождь. Он бьёт по стеклу яростно, безжалостно, как будто пытается выбить его. Как Макар выбивал из меня признания. Как я сама выбиваю из себя эту слабость, эту проклятую зависимость от человека, который даже не удосужился прийти.
Вспоминаю его голос по телефону той ночью, когда он был пьян и честен — единственное сочетание, которое делало его настоящим: "Ты въелась мне под кожу. Не могу избавиться от тебя. Как от занозы. Как от проклятия".
Вспоминаю, как он смотрел на меня в том чёртовом ресторане, когда Глеб сделал предложение. Его глаза. Господи, его глаза. Тёмные, горящие, полные такой ярости, что я думала, он сейчас перевернёт стол. Как он сжал бокал с виски — сжал так сильно, что тот треснул. Как он встал и ушёл, не сказав ни слова. Просто бросил на стол пачку денег и исчез, оставив меня с Глебом и его надеждами, и его кольцом, и его "да, Кира?"
И я согласилась. Потому что это было легко. Потому что Макар написал тогда: "Выходи за него. Ты мне не нужна".
Ложь. Он врёт так же плохо, как и Глеб. Только Глеб врёт из доброты, а Макар — из страха.
Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Закрываю глаза. Пытаюсь дышать ровно. Но дыхание сбивается. Грудь сжимается.
Слышу шаги в коридоре. Резкие. Быстрые. Не медсестра. Не врач. Кто-то, кто идёт с целью. Кто-то, кто...
Я поднимаю голову.
И через стеклянную стену напротив вижу его в длинном коридоре.
Макар.
Время останавливается. Буквально. Я чувствую, как мир замирает вокруг меня. Как звуки затихают. Как дождь перестаёт биться в окно.
Он идёт по коридору быстро, решительно, целеустремлённо — как будто боится, что я исчезну, испарюсь, растворюсь, если он хоть на секунду замедлится. Его лицо напряжено. Челюсть сжата. Руки сжаты в кулаки. Его взгляд — чистый огонь. Он ищет. Ищет меня. И когда видит — через стеклянную стену палаты, — он замирает. На секунду. Всего на секунду.
Наши глаза встречаются.
И в этой секунде — целая жизнь. Все наши ссоры. Все наши поцелуи. Вся боль, которую мы причиняли друг другу. Вся страсть, которая сжигала нас заживо.
Моё сердце бьётся так сильно, так отчаянно, что я боюсь, что монитор рядом с кроватью может не выдержать и начнёт пищать. Прибегут медсестры. Поднимут панику. А я просто смотрю на него через стекло этого аквариума. Как на что-то недостижимое.
Я хочу встать. Хочу соскочить с подоконника, побежать к двери, распахнуть её. Хочу позвать его. Закричать его имя так громко, чтобы весь этот чёртов этаж услышал. Хочу, чтобы он вошёл, сел рядом, взял меня за руку — грубо, как он умеет, — и сказал что-нибудь. Что угодно. Хоть одно слово. Лишь бы его голос разорвал эту удушающую тишину, которая давит на меня, как плита.
Но я не могу пошевелиться.
Я парализована. Его взгляд приковал меня к этому месту, пригвоздил, как бабочку к доске. И я вижу в его глазах столько боли, столько ярости, столько чего-то невысказанного, что у меня перехватывает дыхание. Я забываю дышать. Просто смотрю на него и тону. Тону в этих тёмных глазах, как тонула всегда.
Он делает шаг к двери моей палаты. Ещё один. Его рука поднимается к ручке двери.
И тут я вижу Глеба.
Он возвращается с двумя стаканчиками кофе в руках. Идёт по другому коридору, ничего не подозревая. Улыбается мне через стекло — такая добрая, открытая улыбка. Глеб. Мой Глеб. Который простил меня. Который сидел здесь всю ночь. Который держал мою руку, когда мне было плохо.
Макар видит его.
Замирает. Рука падает. Его лицо становится каменным. Непроницаемым. Маска. Он смотрит на меня — последний раз, долгий взгляд, полный того, что он никогда не скажет вслух, — и я вижу, как его челюсть напрягается так, что, кажется, кости сейчас треснут. Как пальцы впиваются в ладони, и я знаю — знаю! — что его ногти режут кожу. Что он сейчас истекает кровью так же, как истекаю я.