Он хочет что-то сказать. Я знаю. Вижу, как его губы приоткрываются. Как он делает вдох. Готовится произнести слова, которые изменят всё.
Но не говорит.
Глеб подходит ближе, всё ещё не замечая его. Такой счастливый. Такой спокойный. Такой... правильный.
Макар разворачивается.
Резко. Решительно.
И уходит.
Я смотрю на его спину — на широкие плечи, на напряжённую шею, на чёрное пальто, которое развевается за ним, как крылья, — и смотрю, смотрю, не отрываясь, пока она не исчезает. Пока он не растворяется в больничном коридоре, как призрак. Как иллюзия. Как всё, чем он был для меня.
И только тогда я понимаю, что плачу.
Слёзы текут по щекам — горячие, солёные, предательские. Они жгут кожу. Капают на колени. На пол. Я не могу их остановить. Не могу перестать. Грудь сотрясается от рыданий, которые я пытаюсь сдержать. Но они вырываются наружу. Тихие. Страшные.
— Кира?
Глеб входит в палату, ставит кофе на тумбочку возле кровати. Его лицо мгновенно меняется — от улыбки к тревоге.
— Что случилось? — он подходит быстро, садится рядом на подоконник. — Болит? Голова? Грудь? Позвать врача? Кира, скажи хоть что-нибудь!
Я отряхиваю слёзы тыльной стороной ладони. Размазываю их по лицу. Пытаюсь улыбнуться — получается жалко, криво, как у сломанной куклы.
— Нет, — шепчу я, и мой голос звучит чуждо. Хрипло. Разбито. — Просто... устала. Очень устала.
Он садится ближе, берёт мою руку в свои. Его ладони тёплые. Надёжные. Живые.
— Всё будет хорошо, — говорит он тихо, гладя на мои пальцы. — Я здесь. Я никуда не уйду.
Я киваю. Потому что не могу говорить. Потому что если открою рот, то закричу.
Он не знает. Не знает, что я плачу не от боли в теле. Плачу от боли в душе — от той боли, которую невозможно вылечить таблетками и капельницами. От того, что Макар был здесь. В нескольких метрах от меня. Так близко, что я могла бы дотянуться, прикоснуться, схватить его и не отпускать.
И ушёл.
Снова ушёл.
Как всегда уходит, когда я больше всего нуждаюсь в нём.
Глеб обнимает меня. Прижимает к груди. Я чувствую запах его одеколона — спокойный, знакомый, безопасный. Чувствую биение его сердца — ровное, стабильное. Всё в Глебе — стабильное. Предсказуемое. Правильное.
Но я не хочу правильного.
Я хочу того, кто только что ушёл.
Того, кто разрушает меня каждый раз, когда смотрит на меня.
Того, кого я люблю так, что это убивает.
Я закрываю глаза и позволяю себе плакать в объятиях не того мужчины. Позволяю себе быть слабой. Сломанной. Потерянной.
Потому что больше не могу притворяться, что всё в порядке.
Ничего не в порядке.
И я не знаю, будет ли когда-нибудь.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Глава 23. Письмо
Половина первого ночи. Я сижу на диване, укутавшись в плед, который Дарья подарила мне на прошлый Новый год. Он пахнет её духами — чем-то цветочным, лёгким, непохожим на меня. Чужим. Как будто даже этот плед напоминает мне, что я не умею быть мягкой, не умею быть простой. На столе стоит недопитая чашка чая, уже холодного, с плёнкой на поверхности.
Противно. Всё вокруг противно. В квартире тихо, только тиканье часов на кухне, которое сводит с ума своей монотонностью, и шум ночного города за окном — далёкий, равнодушный, бесконечный. Я не сплю. Не потому, что не хочу, а потому, что не могу. Потому что сон — это роскошь для тех, у кого совесть чиста. А у меня? У меня совесть похожа на разбитое зеркало — осколки везде, и каждый отражает что-то, что я не хочу видеть.
Мозг кипит. Мысли сгорают, оставляя после себя только густой дым недоумения и горечи. Я снова и снова прокручиваю в голове сегодняшний день, как какой-то проклятый фильм, который нельзя выключить. Как я проснулась в больнице — в этих белых, стерильных стенах, где даже воздух пахнет безнадёжностью. Как Глеб сидел рядом, держал мою руку, улыбался, будто всё в порядке. Милый, заботливый, идеальный Глеб. Безопасный, предсказуемый, скучный до тошноты Глеб.
Как я увидела Макара в коридоре — его спину, широкие плечи, сжатые кулаки. Он не вошёл. Просто стоял там, как призрак из моего прошлого, из моих кошмаров, из моих самых тайных желаний. И ушёл. Развернулся и ушёл, не оглянувшись. А я не смогла даже крикнуть. Горло сдавило, будто кто-то наступил на него сапогом, будто все мои слова, всё, что я хотела ему сказать, застряло там комом боли и отчаяния.