Браво, Кира. Ещё один шедевр саморазрушения.
Я встаю, бросаю плед на диван. Иду к окну, шатаясь, как пьяная. Хотя я абсолютно трезвая. Слишком трезвая. Город сверкает огнями, как будто ничего не случилось. Как будто моя жизнь не разваливается на куски прямо сейчас, как карточный домик под напором правды. Миллионы огней, миллионы жизней, и ни одна из них не знает, как мне больно. Ни одна не видит, как я разваливаюсь. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Закрываю глаза. Холод обжигает кожу, но это хотя бы что-то. Хоть какое-то ощущение, кроме этой пустоты внутри.
Господи, что я наделала? Какого чёрта я вообще делаю со своей жизнью?
Вспоминаю, как Глеб предложил мне выйти за него замуж. В ресторане. С кольцом. С цветами. С улыбкой человека, который уверен, что делает правильную вещь. Как я согласилась, хотя внутри всё кричало: "Нет! Не он! Не так! Это не любовь, это капитуляция!" Но я сказала "да", потому что это было безопасно. А потом — помолвка. Этот жалкий фарс. Макар с Евой — идеальная, сияющая, уверенная Ева, которая смотрела на меня, как на побеждённого врага. Его тост, который резал, как нож, медленно, методично: "Безопасный выбор. Без любви". И я поняла, что он прав. Он всегда прав, этот ублюдок. Я выбрала безопасность, потому что боялась сгореть заживо. Потому что любить Макара Вересова — это как прыгать в жерло вулкана. Красиво, захватывающе и абсолютно смертельно.
А теперь? Теперь я стою у окна, а моё сердце бьётся так, будто хочет вырваться из груди и сбежать куда подальше от этого хаоса. Потому что я знаю. Я наконец-то знаю, хотя пыталась отрицать это месяцами: я люблю его. Люблю Макара Вересова. Люблю так, что это больно. Так, что это разрывает меня на части, как будто кто-то вырывает что-то живое из моей груди. И я не знаю, что с этим делать. Не знаю, как это остановить. Не знаю, хочу ли я это остановить.
Может, проще было бы просто сойти с ума? Возможно там, в безумии, было бы не так больно.
Я отхожу от окна, иду в спальню, спотыкаясь о собственные ноги. Сажусь на кровать, беру телефон. Экран загорается, слепит глаза — десять непрочитанных сообщений от Глеба. Конечно, десять, он же волнуется, он же хороший. Три от Дарьи, одно от Евы. Интересно, что ей нужно? Добить меня окончательно? Я не открываю. Не хочу. Не могу. Мне нужно подумать. Хотя думать — это последнее, что у меня получается. Мысли разбегаются, как тараканы.
Я ложусь в постель, но сон не идёт. Господи, почему это так больно? Почему нельзя просто выключить это? Вырезать, как опухоль?
Я беру подушку, прижимаю её к груди, как в детстве, когда мне было страшно. Закрываю глаза. Но вместо сна приходят воспоминания, одно за другим, как пытка. Я вспоминаю, как он целовал меня на парковке. Внезапно, яростно, отчаянно. Как его губы были жёсткими, требовательными, а руки — сильными, как будто он боялся, что я исчезну. Как я оттолкнула его, потому что испугалась. Испугалась того, что он может разрушить меня окончательно, что после него не останется ничего.
И вот теперь от меня ничего не осталось. Ирония, правда?
Я открываю глаза. Встаю. Иду на кухню, наливаю себе воды из-под крана. Пью маленькими глотками, пытаясь успокоиться, остудить этот огонь внутри. Но сердце не слушается. Оно бьётся так, будто хочет вырваться из груди, сбежать, спрятаться где-нибудь, где не так больно.
Я возвращаюсь в спальню, сажусь на кровать, закрываю глаза. Но сон не идёт. Потому что я знаю: пока я не скажу ему всё, что думаю и чувствую, я не смогу жить спокойно. Я буду ходить, как призрак, среди людей, улыбаться Глебу, планировать свадьбу, и всё это будет ложью. Красивой, безопасной, мёртвой ложью.
Утром я просыпаюсь от звонка. Резкого, настойчивого. Дарья. Я беру трубку, не открывая глаза, голос хриплый, как будто я всю ночь курила.
— Алло?
— Кира, ты жива? — её голос напряжённый, встревоженный. — Я звонила три раза!
— Да, — хрипло отвечаю я, садясь на кровати. — Что случилось?
— Ева пришла ко мне в офис. Она... она что-то знает. Говорит, что у неё есть компромат на Макара. И на тебя.
Сердце сжимается. Конечно. Конечно, Ева. Она не может просто оставить всё как есть. Ей нужно добить нас окончательно.
— Что именно? — спрашиваю я, пытаясь держать голос ровным.
— Не знаю. Она не сказала. Но она выглядела очень уверенно. Кира, она опасна. Я боюсь, что она может...