Увидев меня, она улыбается. Эта улыбка меня пугает. В ней слишком много уверенности, слишком много предвкушения. Как у кошки, которая поймала мышь и теперь решает, как долго с ней играть.
— Кира, — говорит она, выдыхая дым. — Рада, что ты пришла.
— Не надо, — отвечаю я холодно, останавливаясь в паре шагов от неё. — Говори, что тебе нужно. У меня нет времени на игры.
Ложь. У меня есть всё время мира. Но я не дам ей это увидеть.
— Всегда такая колючая, — она качает головой, затягиваясь. — Даже сейчас. Даже когда твой мир рушится.
— Мой мир прекрасен, спасибо за беспокойство, — я скрещиваю руки на груди. — И ты в него не входишь. Так что давай ближе к делу.
Она кивает. Тушит сигарету о стену, бросает окурок в урну. Мы заходим в ресторан. Здесь тепло, пахнет дорогой едой и ещё более дорогим вином. Официанты снуют между столиками, как тени. Мы садимся за столик в углу — конечно, в углу, потому что это та сцена, которую никто не должен видеть.
Ева заказывает вино. Красное. Дорогое. Конечно, дорогое. Она всегда выбирала дорогое.
— Мне воду, — говорю я официанту.
— Воду? — Ева приподнимает бровь. — Совсем не пьёшь теперь?
— Мне нужна ясная голова, — отвечаю я, глядя ей прямо в глаза. — Особенно когда я имею дело со змеями.
Она смеётся. Тихо, мелодично.
— Какая ты резкая. Макар это в тебе ценит?
— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Спроси у него сама.
Её улыбка становится шире. Официант приносит вино и воду, быстро исчезает. Умный человек.
— Ты знаешь, что Макар скрывает от тебя? — спрашивает она, когда мы остаёмся одни. Она берёт бокал, вертит его в руках, любуется, как вино переливается на свету. Она смотрит на меня, и в её глазах я вижу что-то хищное.
— Не знаю, — отвечаю я, беря свой стакан с водой. Хочется швырнуть его ей прямо в лицо. — И не хочу знать.
Ещё одна ложь. Я хочу знать всё. Каждую его тайну, каждую рану, каждый страх. Хочу знать, почему он так смотрел на меня той ночью. Почему его пальцы дрожали, когда касались моей кожи. Почему он сказал моё имя так, будто это молитва.
— Лжёшь, — она делает глоток вина. — Ты хочешь знать. Вижу по глазам. У тебя такой… голодный взгляд. Отчаянный.
— Я не отчаянная, — сжимаю я зубы.
— Нет? — она наклоняется ближе. — Тогда почему ты здесь? Почему прибежала, как только я позвала? Почему так боишься, Кира?
— Я не боюсь, — говорю я, но мой голос звучит недостаточно убедительно даже для меня самой.
— Ещё как боишься, — она улыбается, и эта улыбка похожа на лезвие. — Боишься, что я скажу что-то, что изменит всё. Что разрушит твои иллюзии. Потому что ты же строишь иллюзии, правда? О том, что он твой. Что вы будете вместе. Что любовь победит.
— Заткнись, — шиплю я.
— Попала в точку, — она откидывается на спинку стула, довольная. — Знаешь, что самое смешное? Он не такой, каким кажется. Он слабый. Он боится любви. Боится, что ты его разрушишь.
Я смотрю на неё. Моё лицо — маска. Холодная, непроницаемая. Но внутри что-то вырывается, кричит, бьётся в клетке.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Потому что я хочу, чтобы ты поняла, — её голос становится мягче, почти заботливым, и от этого ещё страшнее. — Он не достоин тебя.
Я смеюсь. Коротко, горько. Звук вырывается из горла сам, как выдох, как судорога.
— Ты лжёшь. Ты просто хочешь его вернуть.
— Я не хочу его вернуть, — она качает головой. — Я просто не хочу, чтобы он был твоим.
— Завидуешь? — усмехаюсь я. — Потому что он выбрал меня, а не тебя?
— Выбрал? — она смеётся, теперь уже она, и этот смех похож на битое стекло. — Милая, он не выбирал тебя. Он просто испугался меня. Я была слишком близко. Слишком требовательна.
— Пошла ты, — шепчу я, сжимая стакан так сильно, что боюсь, он сейчас лопнет.
— О, задела? — она делает ещё один глоток вина. — Прости. Но я просто хочу, чтобы ты знала правду. Он написал тебе письмо.
Мир останавливается. Время замирает. Мой желудок падает куда-то вниз, в бездну. Всё вокруг словно проваливается в чёрную дыру.
— Что? — выдавливаю я. Слово застревает в горле, как осколок.
— Он написал тебе письмо, — повторяет она медленно, наслаждаясь каждым словом. Растягивает каждый слог, словно пробует на вкус. — И не отправил его. Потому что боится. Он всегда боится. Всегда прячется за своими стенами, за своей гордостью, за своим чёртовым самоконтролем.
Я молчу. Не знаю, что сказать. Моя броня даёт трещины. Я чувствую, как они расползаются по мне, как паутина. Тонкие, почти незаметные, но неумолимые.
— Ты… ты не знаешь, о чём он написал? — спрашивает она, и в её голосе слышится торжество. Победное, мерзкое торжество.