— Нет, — шепчу я. Мой голос звучит чужим. Сломанным.
— Он написал, что любит тебя, — говорит она, и эти слова врезаются в меня, как пули. Одна за одной. Бах. Бах. Бах. — Но он никогда не признается в этом. Потому что для него любовь — это слабость. Он предпочтёт сгореть в одиночестве, чем впустить кого-то в свою душу. Он предпочтёт задохнуться в собственной тьме, чем протянуть руку за помощью.
Я смотрю на неё. Моё сердце бьётся так быстро, что я едва дышу. Всё вокруг плывёт. Лица официантов, столики, свет люстры — всё размывается, как акварель под дождём.
— Ты врёшь, — говорю я, но мой голос дрожит. Предатель. — Ты просто хочешь меня ранить.
— Нет, — она улыбается, и эта улыбка похожа на нож. Холодный, острый, смертельный. — Я видела это письмо. Я его прочла. Каждое слово. Каждое признание. Каждую его слабость. Каждую его боль.
— Это невозможно. Макар никогда не оставил бы письмо на виду.
— Возможно, — она откидывается на спинку стула, как королева на троне. Торжествующая, уверенная, смертоносная. — Потому что я была у него сегодня утром. Он забыл забрать у меня ключи от своей квартиры. Или не забыл. Может, он хотел, чтобы я вернулась. Может, в глубине души он всё ещё хочет меня. В любом случае, я пришла. И я увидела это письмо. В ящике его стола. Открытое. Как приглашение. Как крик о помощи.
Я смотрю на неё. В моей голове туман. Густой, удушающий. Я не знаю, что думать. Что чувствовать. Злость? Боль? Надежду? Страх? Всё смешивается в один ядовитый коктейль.
— Ты лжёшь, — повторяю я, как мантру. Потому что если это правда, то всё, во что я верила, рушится. Каждая надежда, каждая мечта, каждое "может быть".
— Нет, — говорит она спокойно, делая последний глоток вина. — Я говорю правду. И я хочу, чтобы ты знала: он никогда не будет твоим. Потому что он боится. Он выберет свою боль, свою тьму, свою гордость. Но тебя — никогда. Он выберет страдать в одиночестве. Потому что это безопаснее. Потому что это знакомо. Потому что с тобой — слишком страшно.
Она встаёт, поправляет платье. Смотрит на меня сверху вниз, как на поверженного врага. Как на труп.
— Думай, что хочешь, — говорит она, доставая из сумочки помаду и небрежно подкрашивая губы, даже не глядя в зеркало. — Но помни: я всегда буду между вами. Как тень. Как прошлое, которое не отпускает. Как напоминание о том, что он выбрал однажды и выберет снова. Потому что люди не меняются, Кира. Они просто учатся лучше прятать свою сущность.
Она уходит. Каблуки цокают по полу, удаляясь. Победный марш. Я остаюсь одна. Смотрю на стол. На стакан с водой, который я так и не выпила. На пустой стул напротив, где только что сидела моя личная Немезида. На её бокал — пустой, с отпечатком губной помады на краю. Красной. Как кровь.
Руки дрожат. Я беру телефон. Пальцы скользят по экрану. Пишу Макару. Стираю. Пишу снова. Стираю. Наконец набираю:
"Ты написал мне письмо?"
Смотрю на слова. Они выглядят такими маленькими на экране. Такими беспомощными.
Отправляю. Смотрю на экран. Ждёт отправки. Отправлено. Прочитано.
Ответа нет.
Минута. Две. Три. Тишина. Громкая, оглушительная, убийственная тишина.
Конечно. Потому что я — идиотка, которая ждёт ответов от человека, который даже собственных чувств не может признать. Идиотка, которая надеется на чудо.
Я встаю. Ноги подкашиваются, но я держусь. Выхожу из ресторана. Холодный воздух бьёт в лицо, отрезвляет. Или пытается. Сажусь в машину. Завожу двигатель. Еду домой. Или пытаюсь. Но руки дрожат так сильно, что я сворачиваю на обочину, останавливаюсь, хватаюсь за руль и просто сижу, пытаясь дышать.
Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
Не помогает.
Телефон вибрирует. Я хватаю его, сердце замирает. Но это не Макар. Это Ева. Сообщение:
"Забыла добавить. В письме он написал, что боится тебя больше, чем смерти. Потому что ты можешь сделать с ним то, что не смог никто: разрушить его окончательно. Сладких снов, Кира".
Я швыряю телефон на пассажирское сиденье с такой силой, что он чуть не ломается — отлично, Кира, теперь ещё и ремонт телефона добавится к твоему списку проблем, как будто их было мало. Хочется кричать так, чтобы горло разорвало на части, чтобы весь этот чёртов город услышал мою ярость.
Хочется разбить что-нибудь — лучше всего её идеальное, натянутое, как пластиковая маска, лицо. Хочется вернуться в тот ресторан, схватить Еву за её безупречно уложенные волосы и врезать так, чтобы она, наконец, почувствовала ту боль, которую причиняет другим.
Но нет, вместо этого я просто сижу. Сижу, как приговорённая к пожизненному заключению в собственной машине, и дрожу, как побитая собака, которая знает, что следующий удар не заставит себя ждать.