— Лицемер? — я чувствую, как внутри меня что-то рвётся. Все сдерживаемые неделями эмоции выплёскиваются наружу. — Вы, кто использует людей и выбрасывает их, как мусор? Вы, кто разрушает карьеры ради собственного тщеславия? Вы, кто...
— Кто любит тебя, — обрывает он. — Да, Кира. Я тот, кто тебя любит. И ненавидит за то, что ты делаешь с собой. С нами.
Макар обходит стол. Модератор пытается его остановить, но он просто проходит мимо неё. Теперь между нами всего метр. Он выше меня на голову, и я чувствую, как он нависает надо мной, как тень.
— Я хотя бы честен в своей жестокости, — говорит он тихо, но микрофоны ловят каждое слово. — А ты прячешься за фальшивой улыбкой и обещаниями, которые не собираешься держать.
— Ты бездушный тиран! — кричу я, и мне плевать, что это записывают. Плевать, что завтра это будет во всех новостях. — Ты разрушаешь жизни людей ради собственной выгоды! Ты манипулируешь, ты лжёшь, ты...
— А ты расчётливая карьеристка, — бросает он мне в лицо, и его слова режут, как нож. — Которая выбрала удобство вместо чувств. Стабильность вместо страсти. Безопасность вместо любви.
— У меня есть право на выбор!
— Конечно, есть, — соглашается он. — Но не притворяйся, что это был правильный выбор.
Я замахиваюсь, чтобы дать ему пощёчину. Не думая. Просто реагируя на боль, которую он причиняет своими словами.
Он ловит мою руку. Его пальцы сжимают моё запястье — не больно, но крепко.
— Вот она, — шепчет он, и только я слышу эти слова. — Настоящая Кира. Не та, что играет роль идеальной невесты. А та, что хочет разбить всё к чёртовой матери и сбежать.
— Ты не имеешь права судить меня, — шипят мои губы.
— Я имею право, — отвечает он. — Потому что знаю тебя лучше, чем ты сама себя. Потому что видел тебя без маски. Потому что знаю, как ты плачешь, как смеёшься, как кричишь моё имя, когда...
— Стоп! — модератор, наконец, приходит в себя и хватает микрофон. — Господин Вересов, госпожа Ростовцева, я объявляю перерыв! Немедленно!
Но поздно. Мой мир уже рухнул.
Глеб материализуется рядом со мной. Он бледный, растерянный, но старается держаться.
— Кира, — его голос дрожит. — Пойдём отсюда.
Он берёт меня за руку — за ту самую, которую только что держал Макар. Я чувствую контраст: прикосновение Глеба мягкое, заботливое, безопасное. Прикосновение Макара было огнём.
Глеб тянет меня прочь от стола. Я позволяю ему увести себя, но не могу перестать смотреть на Макара. Он стоит, сжав кулаки, его грудь поднимается и опускается от частого дыхания. Пиджак распахнулся. Галстук сбился набок. Волосы растрепаны.
Он выглядит так, как будто только что пробежал марафон. Или пережил битву. Или занимался сексом.
Наши взгляды встречаются в последний раз перед тем, как двери зала закрываются за моей спиной.
И я вижу в его глазах не ненависть. Не злость. Не презрение.
Я вижу боль.
Такую же, как та, что разрывает меня изнутри.
Глеб ведёт меня по бесконечному коридору. Его хватка на моём запястье железная, почти болезненная, но я не возражаю. Мне нужна эта боль — чтобы вернуться в реальность, чтобы перестать думать о взгляде Макара.
Мы проходим мимо групп людей, которые расступаются, пропуская нас. Я слышу обрывки разговоров:
— ...видели это? Прямой эфир... — ...она с Вересовым, значит... — ...бедный жених, какой позор... — ...завтра во всех новостях...
Кто-то смеётся — звонко, истерично. Кто-то качает головой с притворным сочувствием, в котором угадывается плохо скрываемое злорадство. Я чувствую, как горят щёки. Не от стыда — от ярости. От того, что Макар смог вывести меня из равновесия на глазах у сотен людей. Опять. Он всегда умел разбирать меня на части одним взглядом, одним словом.
— Что это было?! — взрывается Глеб, когда мы, наконец, останавливаемся у панорамного окна в пустом коридоре третьего этажа.
Его голос дрожит — не от гнева, а от чего-то похуже. От боли. От предательства. От понимания того, что он всё это время обманывал себя.
— Что он имел в виду, Кира? — продолжает он, разворачивая меня лицом к себе. — Что за бред про то, что ты его любишь?
Я поворачиваюсь к нему медленно, как будто двигаюсь под водой. Вижу его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, которых я не замечала этим утром. Или просто не хотела замечать. Он выглядит усталым. Разбитым. Постаревшим на десять лет за последние десять минут.
И я знаю, что это моя вина.
— Глеб, я... — начинаю я, но голос предательски дрожит.
— Не надо, — перебивает он, подняв руку. Его пальцы трясутся. — Не надо лгать. Не сейчас. Пожалуйста. Я заслужил хотя бы честность после... после этого цирка.