Я закрываю глаза. В голове пустота. Нет, не пустота — там эхо слов Макара, которые звучат снова и снова, как проклятая мантра: "Ты не любишь Глеба. Ты любишь меня".
Правда. Он сказал правду перед всеми этими людьми. Выставил напоказ то, что я так тщательно прятала даже от себя.
— Я не знаю, что сказать, — признаюсь я, наконец, открывая глаза.
Глеб смеётся. Горько, без радости, почти истерично.
— Ты знаешь, — говорит он, отступая на шаг. — Ты прекрасно знаешь. Ты просто боишься. Боишься признать, что всё это время ты...
Он замолкает, проводит рукой по лицу. Я вижу, как он борется с собой. Пытается не сломаться. Не закричать. Не ударить кулаком в стену.
— Как давно? — спрашивает он тихо, и этот тихий голос страшнее любого крика. — Как давно ты... с ним?
— Это не то, что ты думаешь...
— Не смей! — взрывается он, и я вздрагиваю. — Не смей говорить мне, что я думаю! Я видел, как ты на него смотрела. Я видел, как он на тебя смотрел. Весь проклятый зал это видел!
Слёзы жгут глаза, но я не позволяю им пролиться.
— Между нами ничего не было, — говорю я. — Физически. Мы не...
— А это важно? — перебивает Глеб. — Важно ли, что ты не переспала с ним, если ты думала о нём, когда была со мной? Когда я целовал тебя? Когда делал тебе предложение?
Каждое его слово — как удар ножом. Потому что он прав. Боже, он так чертовски прав.
— Я не хочу тебя терять, — шепчу я, и это чистая правда. Я не хочу терять Глеба. Он — мой якорь, моя безопасность, моё спокойствие.
Но Макар — мой огонь. Моя буря. Мой хаос.
— Но ты уже потеряла, — отвечает Глеб, и в его голосе окончательность приговора. — Ты потеряла меня в тот момент, когда позволила ему войти в свою голову. В своё сердце.
Я хочу возразить. Сказать, что это не так. Что я выбираю его, Глеба. Что Макар — это ошибка, наваждение, временное помутнение рассудка.
Но я не могу. Потому что он прав.
— Глеб, пожалуйста... — начинаю я, протягивая руку, но он отшатывается, как от удара.
— Не прикасайся ко мне, — его голос ломается. — Просто... не надо.
Мы стоим в этом пустом коридоре, и между нами пропасть. Я вижу, как рушится всё, что мы строили последнее время. Все планы, все мечты, вся наша тщательно выстроенная жизнь — всё летит к чертям.
И самое страшное: часть меня чувствует облегчение.
Внезапно дверь зала распахивается с таким грохотом, что мы оба вздрагиваем. Оттуда выходит Макар, и моё сердце пропускает удар.
За ним — Ева, которая цепляется за его руку, как будто боится, что он упадёт. Или сбежит. Её лицо красное, глаза блестят от слёз или ярости — не разобрать.
— Макар, стой! — кричит она, но он не останавливается. — Ты не можешь просто уйти после того, что сделал!
— Могу, — бросает он через плечо, продолжая идти. — И ухожу.
Она говорит что-то ещё, но он не слушает. Его взгляд скользит по коридору — и останавливается на мне.
Наши глаза встречаются.
В его взгляде буря. Гнев. Страсть. Боль. Торжество. Отчаяние. Всё смешалось, и я не могу разобрать, что он чувствует. Но я знаю одно: он не отведёт взгляд. Как будто мы связаны невидимой нитью, и ничто не может её разорвать. Даже расстояние. Даже Глеб, стоящий рядом со мной. Даже Ева, повисшая на его руке.
Время замирает. Я слышу только своё дыхание и стук собственного сердца.
Ева замечает, куда он смотрит, и её лицо искажается от ревности. Она следует за его взглядом, видит меня — и в её глазах вспыхивает ненависть.
— Конечно, — шипит она, крепче хватая Макара за руку. — Всегда эта сука. Всегда она!
— Ева, заткнись, — бросает Макар, не сводя с меня глаз.
— Не смей мне указывать! — кричит она, тянет его к себе. — Ты только что устроил скандал на всю страну из-за неё! Из-за этой... этой...
— Осторожнее с выбором слов, — предупреждает Макар, и в его голосе появляются стальные нотки.
Но Ева не слушает. Она срывается с места и идёт прямо ко мне.
— Ты довольна? — спрашивает Ева, останавливаясь в метре от меня. Её голос звучит, как скрежет ножа по стеклу. — Ты разрушила мою жизнь. Его репутацию. И свою помолвку, кстати.
— Я ничего не делала, — отвечаю я холодно, хотя внутри всё дрожит.
— Ты здесь! — кричит она. — Это уже слишком много!
— Ева, хватит, — Макар оказывается рядом. Он хватает её за плечо, разворачивает к себе. — Уходи. Сейчас же.
— Почему я должна уходить? — она истерично смеётся. — Я ничего не сделала! Это ты устроил этот цирк! Это ты признался в любви к женщине, которая даже не выбрала тебя!
Последняя фраза повисает в воздухе, как приговор.
Макар бледнеет. Его челюсть напрягается так сильно, что я боюсь, он сломает зубы.
— Убирайся, — говорит он тихо, опасно тихо. — Пока я не сделал то, о чём потом пожалею.