— Кофе. Сейчас же. Немедленно. — Дарья достаёт два больших стаканчика с дымящимся чёрным напитком. Запах бьёт в нос, заставляет сморщиться. — Пей. Сейчас. Или я волью это в тебя насильно, клянусь всеми святыми и несколькими грешниками.
Я беру стакан. Руки дрожат так сильно, что кофе расплёскивается, обжигает пальцы. Больно. Хорошо. Боль — это хоть что-то. Я делаю глоток. Обжигаюсь. Язык, нёбо, горло — всё горит огнём. Но я продолжаю пить. Кофе горький, крепкий, убийственно крепкий. Как моя жизнь. Как моё настоящее. Как моё будущее.
— Ты пытаешься меня убить этой бурдой? — спрашиваю я, морщась. — Потому что если да, то поздравляю, ты на правильном пути.
— О, да она ещё и говорит! — Дарья театрально всплескивает руками. — Чудеса случаются! Воскрешение на третий день! Аллилуйя!
— Второй день, — поправляю я. — И я не умирала.
— Ты сама на себя смотрела? — Дарья наклоняется ко мне, изучающе вглядываясь в моё лицо. — У тебя круги под глазами размером с Сибирь. Кожа цвета мела. Губы потрескались. Волосы... Боже, твои волосы выглядят так, будто ты засунула пальцы в розетку и держала их там часа три.
— Спасибо за комплименты, — бурчу я. — Ты всегда знала, как поднять мне настроение.
— Это не комплименты, это констатация факта, — отрезает Дарья. — Ешь. Немедленно. Не спорь.
Она толкает ко мне тарелку с пирожками. Они выглядят идеально: золотистые, слоёные, с хрустящей корочкой. Наверное, вкусные. Наверное, дорогие. Дарья никогда не экономила на еде.
— Не хочу, — я отодвигаю тарелку.
— Мне плевать. Ешь.
— Дарья...
— Заткнись и ешь, Кира. — Её голос становится тише, но от этого только опаснее. — Я что, приехала сюда на другой конец города, в семь утра, преодолев три пробки и одного особо агрессивного таксиста, чтобы смотреть, как ты медленно превращаешься в зомби. Ешь. Сейчас же. Или я буду кормить тебя насильно, как малолетнего ребёнка.
— В семь утра? — переспрашиваю я, поднимая глаза. — Ты сказала, что сейчас полдень.
Дарья замирает. На её лице появляется выражение человека, который только что попался на собственной лжи.
— Ну... — она отводит взгляд. — Технически я выехала в семь. Сначала был садик, затем работа. Потом были пробки. Потом я заезжала в кафе. Потом... В общем, детали не важны. Важно, что я здесь, а ты жива. Более-менее. Так что заткнись и ешь уже эти чёртовы пироги!
Я откусываю кусочек. Он тает во рту. Жую, заставляю себя глотать. Вкуса не чувствую. Только текстуру. Только механическое движение челюстей. Дарья наблюдает за мной, как тюремный надзиратель за особо опасным преступником на прогулке.
— Хорошая девочка, — говорит она с издёвкой, когда я проглатываю первый кусок. — Видишь? Не умерла. Мир не рухнул. Апокалипсис не начался.
— Ещё не вечер, — бурчу я, откусывая ещё кусочек.
— Остроумно, — Дарья закатывает глаза. — Рада, что хоть сарказм у тебя ещё работает. Я уж думала, что Ева отобрала у тебя всё, включая чувство юмора.
Имя Евы падает между нами, как камень в стоячую воду. Круги расходятся. Тишина сгущается.
— Не надо, — прошу я тихо. — Пожалуйста. Только не сегодня. Не сейчас.
— Кир... — Дарья тянется ко мне, но я отшатываюсь.
— Я сказала — не надо! — голос срывается на крик. Я зажимаю рот рукой, пытаюсь успокоиться. — Прости. Я не хотела. Просто... просто не надо, ладно?
Дарья молчит. Потом медленно кивает. Садится напротив, обхватывает свой стакан обеими руками. Смотрит на меня так внимательно, что мне хочется провалиться сквозь землю и оказаться где-нибудь далеко. На необитаемом острове. В пустыне. На Марсе.
— Хорошо, — говорит она, наконец. — Не будем говорить о Еве. Будем говорить о другом. Я получила пакет.
Мой желудок сжимается в тугой узел. Кофе в нём начинает бурлить, как кислота. Пирожок угрожающе шевелится, собираясь вернуться обратно.
— Какой пакет? — голос хрипит. — Что за пакет?
— Пакет и пакет. С документами. — Дарья достаёт из своей объёмной сумки толстый конверт формата А4. Коричневый, запечатанный. Без имени отправителя. Только надпись чёрным маркером: "Для Киры Ростовцевой. Лично в руки. Срочно". — Анонимно. Для тебя. Передали сегодня утром на ресепшен в офисе. Сказали, что срочно, что это важно, что нужно отдать лично тебе в руки, что это вопрос жизни и смерти.
Ещё одна ловушка? Ещё одна игра Евы? Ещё один нож в спину? Сколько можно? Сколько ещё она будет издеваться надо мной?
— От кого? — спрашиваю я, хотя уже знаю, что ответа не будет. Никогда не бывает ответов на важные вопросы.