— Ответит, — Дарья смотрит на меня с такой уверенностью, что я почти верю. Почти. Где-то глубоко внутри, в той части души, которую я стараюсь игнорировать. — Просто не словами. Но ты поймёшь. Ты всегда понимала его без слов. Даже когда вы ссорились. Даже когда он был идиотом.
— Раньше знала, — поправляю я. — Раньше. До этой подставы от Евы. До того, как оказалось, что я совершенно не знаю человека, без которого не могу.
— Люди не меняются так быстро, — возражает Дарья. — Они просто... теряются. Путаются. Делают ошибки. Огромные, непростительные ошибки. Но сути это не меняет.
— Философ хренов, — бормочу я, но без злости. Просто устало. — Откуда у тебя столько мудрости в семь утра?
— В полдень, — поправляет она с усмешкой. — И это не мудрость. Это опыт. У меня семья, помнишь? Я эксперт по мужскому идиотизму и искуплению вины.
Я хмыкаю. Это почти смех. Почти.
Дарья остаётся ещё минут сорок. Заставляет меня съесть ещё один пирожок. Потом ещё один. Потом какой-то йогурт с мюсли, который она тоже притащила. Наполняет мой холодильник едой из гигантской сумки, как мать-наседка.
— Обещай, что будешь есть, — говорит она, стоя уже в дверях. — Обещай, Кир. Не заставляй меня приезжать сюда каждый день и кормить тебя насильно.
— Обещаю, — киваю я. — Буду есть. Как лошадь. Как слон. Как целое стадо бегемотов.
— Вот и отлично, — Дарья целует меня в щёку. — И отправь это чёртово сообщение. Сегодня. Сейчас. Пока не передумала. Пока не начала снова всё себя анализировать и накручивать.
— Может, мне и надо накрутить себя, — бормочу я.
— Нет, — твёрдо говорит Дарья. — Не надо. У тебя и так в голове хаос. Просто сделай это. Один клик. Семь букв. Не надо превращать это в трагедию греческого масштаба.
— Слишком поздно, — усмехаюсь я. — Это уже давно греческая трагедия. С хором, с богами на Олимпе и неизбежным фатумом.
— Королева драмы, — фыркает Дарья. — Позвони мне, когда отправишь. Или когда он ответит. Или когда... просто позвони, ладно? Мне нужно знать, что ты жива и не делаешь глупостей.
— Какие глупости я могу сделать? — пожимаю я плечами. — Я же примерная девочка.
— Именно поэтому я и волнуюсь, — говорит Дарья серьёзно. — Примерные девочки, когда ломаются, ломаются особенно сильно. Обещай, что позвонишь.
— Обещаю.
Она уходит. Я остаюсь одна в слишком тихой квартире с полным холодильником, горой документов и ещё большей горой мыслей.
Я звоню юристу. Руки всё ещё дрожат, но я стараюсь говорить чётко, профессионально. Голос срывается только дважды. Это почти победа.
— Алексей Викторович? Это Кира Ростовцева.
— Госпожа Ростовцева! — в трубке слышится шелест бумаг, стук клавиш. — Я как раз хотел вам позвонить. Есть новости по...
— У меня есть доказательства, — перебиваю я. — Новые доказательства. Неопровержимые. Документы, которые доказывают подлог Евы. Переписки. Свидетельства. Всё.
Пауза. Долгая. Я слышу его дыхание. Частое. Взволнованное.
— Откуда? — наконец спрашивает он. Голос осторожный. Юридически осторожный.
— Анонимный источник, — отвечаю я. — Это важно?
— Зависит от содержания, — медленно говорит он. — Если там действительно то, что вы говорите... Пришлите немедленно. Прямо сейчас. Сканы на почту. Оригиналы курьером в течение часа.
— Хорошо.
— Госпожа Ростовцева, — в его голосе появляется что-то новое. Азарт. Жадность. Запах крови. — Если эти документы настоящие... если там действительно доказательства фальсификации... это меняет всё. Совершенно всё. С такими материалами мы не просто вернём вам лицензию — мы предъявим встречный иск Еве за клевету, подлог, фальсификацию доказательств. Она будет уничтожена. Её карьера. Её репутация. Всё.
— Хорошо, — повторяю я. Слово звучит механически. Как у робота. Как у человека, который забыл, что такое эмоции.
— Кира Даниловна, — его голос становится мягче. Почти человечным. — Я обещаю вам — через неделю, максимум две, лицензия будет восстановлена. Через месяц Ева будет в суде отвечать за свои действия. Всё будет хорошо. Вы победили. Вы слышите меня? Вы победили.
Я кладу трубку. Смотрю на телефон в руке. Он кажется тяжёлым. Слишком тяжёлым для такой маленькой вещи.
Я победила. Я спасена. Моя жизнь вернётся в нормальное русло. Клиенты вернутся. Репутация восстановится. Счета в банке перестанут пугать красными цифрами. Я смогу спать спокойно. Дышать свободно. Жить.
Почему же тогда я чувствую только пустоту? Только боль? Только этот огромный, чёрный, зияющий провал там, где должна быть радость? Где должно быть облегчение? Где должен быть хоть какой-то проблеск света?
Я сижу на диване. Обхватываю колени руками. Смотрю в окно. За стеклом серое небо. Серый город. Серые дома. Серые люди, спешащие по серым улицам. Всё серое. Даже моя жизнь теперь какая-то выцветшая. Как старая фотография, оставленная на солнце.