— Я спала, — вру я. — Батарея села.
— Кира, — Дарья вздыхает так, что я представляю, как она сейчас морщит лоб, — ты врёшь. Ты не спишь. Ты не ешь. Ты не живёшь. Ты просто… существуешь.
Её слова бьют точно в цель. Я сжимаю телефон.
— Я в порядке, Дарь. Просто устала.
— Ты разрушаешь себя.
Я закрываю глаза. Разрушаю. Какое знакомое слово. Я разрушила его. Он разрушил меня. Мы разрушили друг друга. И теперь остались только обломки.
— Я уже разрушена, — говорю я тихо. — Нечего больше ломать.
Дарья молчит. Я слышу, как она дышит. Она хочет сказать что-то ещё, но не знает, как подобрать слова. Мы обе знаем: никакие слова не помогут.
— Ладно, — наконец произносит она. — Я приеду к тебе через час. Приготовь кофе. И не ври, что его нет.
Она вешает трубку. Я бросаю телефон на кровать и встаю. Ноги подкашиваются — я хватаюсь за спинку стула. В голове туман, как будто я не спала не неделю, а месяц. Месяц без него. Без войны. Без ненависти. Без всего, что заставляло меня чувствовать себя живой.
Иду на кухню. Кофеварка стоит нетронутая, пыльная. Я стираю пыль пальцем, оставляя грязный след. Как метка. Как доказательство, что я ещё здесь. Что я ещё дышу.
Включаю машину. Зерна перемалываются с громким скрежетом, как будто кто-то дробит мои последние нервы. Заливаю воду, жду. Смотрю в окно. Город просыпается — машины, люди, жизнь. Всё движется. Всё живёт. Кроме меня.
Кофе готовится. Я открываю холодильник. Пусто. Только йогурт с истекшим сроком годности и бутылка белого вина, которую я открыла три дня назад и так и не допила. Закрываю дверцу. Не хочу есть. Не хочу пить. Не хочу ничего.
Дверной звонок. Я вздрагиваю. Слишком рано. Дарья не могла так быстро доехать. Подхожу к глазку. На лестничной площадке стоит Глеб. В руке у него букет белых лилий.
Мой желудок сжимается. Лилии. Я ненавижу лилии. Они пахнут смертью.
Открываю дверь. Он улыбается. Улыбка не достигает глаз.
— Доброе утро, — говорит он.
— Что ты здесь делаешь, Глеб?
— Я волновался. Ты не отвечала на звонки.
— Я занята.
— Кира, — он протягивает цветы, — давай поговорим.
Я смотрю на лилии. На их идеальные лепестки. На то, как они дрожат в его руке.
— Я аллергик, — говорю я. — На лилии.
Его улыбка спадает.
— Извини, я забыл.
— Ты много чего забыл, — поворачиваюсь и ухожу в квартиру, оставляя его на пороге.
Он не идёт за мной. Я слышу, как он кладёт цветы на столик в прихожей, как уходит, как закрывается дверь. Тишина. Опять тишина.
Я возвращаюсь на кухню. Кофе готов. Наливаю себе чашку. Черный, без сахара. Как моя душа.
Через пять минут дверной звонок звенит снова. На этот раз это Дарья. Открываю. Она входит без приглашения, как всегда. В руках у неё сумка с едой — бутерброды, фрукты, шоколад.
— Ты выглядишь ужасно, — говорит она, проходя мимо меня.
— Спасибо, — я сажусь за стол, беру чашку.
— Ты ела хоть что-нибудь?
— Кофе — это еда.
Она качает головой, достаёт из сумки контейнер с салатом.
— Ешь.
— Не хочу.
— Кира.
— Дарья.
Она смотрит на меня. В её глазах не просто беспокойство. Там страх. Она боится за меня. И это пугает меня больше, чем моё собственное состояние.
— Ладно, — сдаюсь я и беру вилку.
Она наблюдает, как я жую. Каждый глоток даётся с трудом, как будто я глотаю стекло.
— Ты говорила с ним? — спрашивает она, наконец.
Я знаю, о ком она. Всегда о нём.
— Нет.
— Он звонил тебе.
— Один раз.
— И что он сказал?
— "Ты жива?"
Она выдыхает.
— Больше ничего?
— Больше ничего.
Дарья откидывается на спинку стула.
— Кир, ты не можешь так продолжать.
— А как я должна продолжать, Дарья? Улыбаться? Притворяться, что всё хорошо? Что я не скучаю по нему так, что не могу дышать?
Она молчит. Потому что знает: никакие слова не помогут. Никакие советы не вылечат. Мы обе знаем, что я больна. И лекарства нет.
— Ты хоть плакала? — спрашивает она тихо.
Я качаю головой.
— Нет. Слезы кончились.
Она сжимает мою руку. Её ладонь тёплая. Моя — ледяная.
— Ты должна отпустить его, Кир.
— Я не держу его.
— Ты держишь себя в этом аду.
Я смотрю на неё, и эта её чёртова праведность бьёт меня, как кувалда по голове. Конечно, она права. Она всегда права. Как будто у неё в кармане инструкция по жизни, а у меня — только разбитый компас и куча ошибок.
Но я не могу. Не могу просто так отпустить его, как отпускают воздушный шарик — с улыбкой и надеждой, что он улетит куда-то в небо и станет чьей-то мечтой. Потому что отпустить его — значит признать, что войны больше не будет. А без войны я не знаю, кто я. Без этой адской смеси ненависти, любви и отчаяния я просто... пустота.