Без него я не герой, не жертва, не воин — я просто очередная разбитая дура с кучей нереализованных планов и сердцем, которое бьётся в такт его шагам, даже когда он давно ушёл. И как я теперь должна жить с этой дырой внутри? Как должна дышать, зная, что воздух больше не пахнет его одеколоном? Как должна просыпаться по утрам, не ожидая его сообщений, его взглядов, его чёртовой ухмылки, которая сводила меня с ума?
Да, Дарья, ты права. Но правота не греет. Она не заполняет эту пустоту, которая теперь называется моей жизнью.
— Я не знаю, как жить без этой ненависти, Дарь, — шепчу я. — Она держала меня на плаву.
Она гладит мою руку.
— Тогда найди себе что-то другое. Что-нибудь, что заставит тебя чувствовать себя живой.
Я смотрю на чашку с кофе. На пар, который поднимается над ней. На отражение в чёрной жидкости. И не вижу там себя. Вижу только пустоту.
Дарья уходит через час. Оставляет еду в холодильнике, хотя знает, что я не буду есть. Оставляет меня с моими мыслями. С моей болью. С моей пустотой.
Я сижу на диване, обхватив колени руками. В квартире тихо. Слишком тихо. Раньше я ненавидела тишину. Раньше я заполняла её музыкой, разговорами, криками. Сейчас она стала моим постоянным спутником. Как тень.
Я беру телефон. Открываю переписку с Макаром. Последнее сообщение — моё. Отправлено после того, как я узнала, что он помог мне с документами. После того, как поняла, что он спас меня, не сказав ни слова. После того, как осознала, что он любит меня. И я люблю его. Но это не имеет значения.
Потому что любовь не спасла нас. Она разрушила.
Я прокручиваю переписку вверх. Сообщения, полные яда. Оскорбления. Угрозы. Признания, замаскированные под ненависть. Каждое слово — как нож. Каждое предложение — как удар. Мы резали друг друга словами, как будто пытались вырезать из сердца то, что не могли вынести.
И что осталось? Руины.
Я кладу телефон на стол. Встаю. Иду к окну. Город живёт. Люди смеются, целуются, ссорятся, мирятся. А я стою здесь. За стеклом. Вне этой жизни. Как бестелесный призрак.
Мой телефон звонит. Неизвестный номер. Я не хочу отвечать. Но беру трубку.
— Алло?
— Кира Даниловна? — женский голос. Незнакомый. Официальный.
— Да.
— Это Елена Петровна, секретарь из клиники "Здоровье". Вы записывались к доктору Смирнову на десять часов.
Я морщу лоб. Доктор Смирнов? Психолог. Я записывалась к нему неделю назад, когда ещё думала, что смогу себя "починить". Когда ещё верила, что есть смысл пытаться.
— Кира Даниловна, вы слушаете?
— Да. Я… забыла.
— Вы придёте?
Я смотрю на часы. Девять двадцать. До клиники пятнадцать минут на машине.
— Да, — говорю я. — Приду.
Вешаю трубку. Иду в ванную. Смотрюсь в зеркало. Лицо бледное. Глаза красные — не от слёз, а от бессонницы. Волосы нечёсаные. Я выгляжу как труп.
Но я должна пойти. Потому что если не пойду, я действительно умру. Не физически. А внутри. И это будет хуже.
Клиника находится в центре, в старом особняке с высокими потолками и деревянными лестницами. Пахнет антисептиком и лавандой. Я поднимаюсь на второй этаж, где кабинет доктора Смирнова. Дверь приоткрыта. Захожу.
Внутри тихо. Свет приглушённый. На столе стоит ваза с белыми розами. Не лилиями. Розами. Я сажусь на диван. Жду.
Доктор Смирнов входит через пять минут. Мужчина лет пятидесяти, седые волосы, спокойные серые глаза. Он улыбается.
— Кира Даниловна, здравствуйте.
— Здравствуйте.
— Как вы себя чувствуете?
Я смотрю на него. Как я себя чувствую? Как будто меня разорвали на части, а потом сказали собраться обратно. Как будто я дышу, но воздуха нет. Как будто я жива, но мертва.
— Пусто, — говорю я.
Он кивает. Садится напротив.
— Пустота — это нормально после долгой эмоциональной войны.
— Это была не война, — говорю я. — Это было самоубийство.
— А в чём разница?
Я молчу. Потому что не знаю ответа.
— Кира Даниловна, — он наклоняется немного вперёд, — почему вы пришли ко мне сегодня?
— Потому что я не знаю, как жить дальше.
— А что было до этого?
— Война.
— С кем?
— С ним. С Макаром.
— И что случилось, когда война закончилась?
Я закрываю глаза.
— Мы проиграли. Оба.
Доктор Смирнов молчит. Даёт мне время собраться с мыслями.
— Я не знаю, кто я без этой ненависти, — наконец признаюсь я. — Она была моим топливом. Моей причиной просыпаться по утрам. Моей… жизнью.
— А что было до войны?
Я открываю глаза. Смотрю на него.