— Кира, ты же сама говорила, что не можешь спать, — сказала она в тот вечер, когда я уже в который раз налила себе бокал вина, даже не глядя на часы. Было девять вечера. Или десять. Или полночь. Какая разница. Время давно перестало иметь значение, когда ты не можешь отличить день от ночи, реальность от кошмара. — Ты тощаешь на глазах. Посмотри на себя — ты же кожа да кости. Скелет, обтянутый кожей. Ты пьёшь вино бутылками, как воду. Ты не отвечаешь на звонки, даже мои. Даже мои, Кира! Ты как призрак, который бродит среди живых, не понимая, что он уже давно мёртв. Как живой труп, который ходит по земле, но уже давно умер внутри.
Я хотела огрызнуться. Хотела сказать ей, что она преувеличивает, что она драматизирует, что со мной всё в порядке. Хотела швырнуть в неё бокалом и выгнать из квартиры. Как она смеет говорить мне, что делать? Как она смеет лезть в мою жизнь, в моё горе, в мою боль? Но вместо этого я просто буркнула:
— Я в порядке.
Даже я сама тогда не поверила в эти слова. Мой голос звучал так фальшиво, что меня саму затошнило от этой лжи.
В порядке — это когда ты не просыпаешься по ночам в холодном поту, задыхаясь от того, что кто-то отсутствует в твоей жизни, кто-то невыносимо важный, без кого ты больше не можешь дышать. Когда не проверяешь телефон каждые пять минут, как наркоман, отчаянно надеясь на сообщение, которое никогда не придёт. Когда не чувствуешь, как сердце сжимается и переворачивается, как больное, умирающее животное, при виде его машины на улице, того самого чёрного Мерса, который теперь преследует меня везде — в реальности и в моих бесконечных, изматывающих кошмарах. Когда не задыхаешься от запаха его одеколона, уловив его случайно на незнакомце, и не цепенеешь на месте, как парализованная. Когда не замираешь при каждом мужском голосе за углом, безумно надеясь, что это он, что он пришёл, что он вернулся.
Но я не в порядке. Совсем не в порядке. Я разваливаюсь на куски, как дешёвая мебель из ДСП.
Но Дарья не отступила. Конечно, не отступила. Упрямая подруга. Она забронировала мне время у какого-то «суперпрофессионала», который «помогает даже в самых безнадёжных случаях». Я фыркнула, когда она сказала это, залпом допивая вино прямо из горла бутылки, наплевав на бокалы. Безнадёжных случаев не бывает, сказала я ей тогда. Бывают только люди, которые не хотят признавать, что проиграли. Люди, которые цепляются за иллюзию контроля до последнего вздоха. И я проиграла. Проиграла всё — и войну, и битву, и саму себя. Проиграла так жестоко, что даже не осталось осколков, которые можно было бы собрать.
Клиника на улице Садовского. Я приезжаю за десять минут до назначенного времени. Всегда пунктуальна, я такая даже когда иду на собственную казнь, даже когда иду умирать. Припарковываю машину, глушу двигатель, но так и остаюсь сидеть в салоне, вцепившись в руль белыми, побелевшими до синевы пальцами. Кусаю губу до боли, до крови. Во рту появляется металлический привкус. В голове крутится одно и то же, как заезженная пластинка, как мантра сумасшедшей: «Что я здесь делаю? Зачем я здесь? Я не нуждаюсь в помощи. Я сильная. Я всё контролирую. Я Кира Ростовцева, чёрт возьми, я не ломаюсь. Я не могу сломаться. Сломаться — значит проиграть окончательно».
Но руки дрожат, когда я, наконец, выключаю двигатель. Дрожат так сильно, что я едва могу вытащить ключи из замка зажигания. Они звенят в моих трясущихся пальцах.
Я смотрю на себя в зеркало заднего вида. Чужое лицо смотрит в ответ. Совершенно чужое. Осунувшееся. Изможденное. Синяки под глазами, словно кто-то избил меня накануне казни, готовя к последнему шествию. Губы бескровные, бледные, как у покойника. Волосы собраны в небрежный пучок, потому что у меня даже не было сил нормально уложить их, не было желания смотреть на себя в зеркало дольше необходимого. «Призрак», — подумала я, глядя на это жалкое отражение. Дарья была права. Как всегда, проклятая чертовка, она была права.
Здание клиники современное, стеклянное, с этим холодным, бездушным интерьером, который так напоминает офис Макара. Та же сталь. То же стекло. Та же безжизненная идеальность. «Как удобно», — подумала я с едким сарказмом, выходя из машины и чувствуя, как ноги подкашиваются. Даже здесь, где должны лечить души, залечивать раны, возвращать людей к жизни, даровать надежду — всё дышит его миром. Стерильным. Идеальным. Красивым. Мёртвым. Таким же мёртвым, как я сейчас.
В приёмной пахнет кофе и антисептиком — странная, противоречивая смесь уюта и больницы, тепла и смерти. На стенах висят сертификаты в рамках, дипломы, награды — все эти бессмысленные бумажки, которые должны внушить доверие. На низком столике лежат журналы о психологии и здоровом образе жизни, о том, как найти счастье, как полюбить себя, как исцелиться. «Ирония», — мрачно думаю я, опускаясь на кожаный диван, который противно скрипит под моим весом. Я, которая разрушила свою жизнь, своими руками превратила её в руины, читаю о здоровом образе жизни. Просто прекрасно. Просто великолепно. Абсурд мирового масштаба.