Всё до последней детали. До последней мелочи.
О том, как мы встретились на той сделке, которая должна была стать моим триумфом, моей победой, моим звёздным часом. О том, как он разрушил её одним звонком, одним проклятым звонком, уничтожив месяцы моей работы, сотни часов планирования. О том, как я поклялась отомстить ему, во что бы то ни стало, любой ценой, даже ценой собственной жизни, если понадобится.
О том, как мы воевали — каждый удар, каждое слово, каждый взгляд были оружием, заточенным до остроты, направленным прямо в сердце. О деловых войнах, которые превратились в личную вендетту, в кровную месть. О ночах, когда я планировала его уничтожение, его полное и безоговорочное разрушение, а засыпала, думая о нём, представляя его лицо, его руки, его голос.
О том, как я ненавидела его так сильно, что это граничило с безумием, с одержимостью. Как его имя вызывало у меня физическую боль и одновременно — непонятное, извращённое, больное возбуждение. О том, как я хотела видеть его униженным, разрушенным, растоптанным в пыль, и одновременно хотела, чтобы он взял меня в свои руки и никогда, никогда не отпускал.
О том, как я поняла, что ненависть — это просто любовь, которая сдалась. Которая устала бороться. Которая признала поражение и подняла белый флаг. Которая сломалась под весом собственной невозможности.
О том, как он пришёл ко мне в офис в тот проклятый вечер и сказал, что устал воевать. Что он сдаётся. Что капитулирует. Что ему больше не важны сделки, деньги, победы, власть. Что важна только я. Только я, Кира. Всегда только я.
О том, как я поцеловала его после гонки. Жёстко. Безумно. Отчаянно. Яростно. Как будто хотела поглотить его, раствориться в нём, стать одним целым. И как потом ушла, сбежала, как трусиха, потому что испугалась. Потому что не знала, что делать с этим чувством, которое разрывало меня изнутри, превращало в пыль.
О том, как я теперь не могу жить без него. Как я задыхаюсь без его присутствия. Как мир стал серым, пустым, бессмысленным, как выцветшая фотография. Как еда потеряла вкус, музыка — звук, небо — цвет.
Слова льются из меня, как кровь из вскрытой вены. Как гной из прорванного абсцесса. Я не могу остановиться. Не хочу останавливаться. Я рассказываю всё — о ночных звонках, когда я набирала его номер и бросала трубку, услышав его голос, не в силах произнести ни слова. О ревности, которая сжигала меня изнутри, как серная кислота, когда я видела его с другой женщиной на каком-нибудь мероприятии. О том, как я целовала его в гневе и отталкивала в страхе. О том, как мы оба разрушаем себя, медленно, методично, беспощадно, пытаясь разрушить друг друга.
— Я не знаю, что делать, — говорю я, наконец, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Они текли, а я даже не замечала. Солёные. Горькие. Бесконечные. — Я не знаю, как это остановить. Я не знаю, как выжить с этим. Я не знаю, как жить без него. Я просто... не знаю больше ничего. Абсолютно ничего.
Анна Сергеевна долго молчит. Смотрит на меня внимательно, изучающе. Потом наклоняется вперёд и тихо, очень тихо спрашивает:
— Кира, а вы пробовали просто... поговорить с ним? Без войны. Без ненависти. Без этих игр, в которые вы играете. Просто поговорить. По-человечески. Честно.
Я смеюсь. Снова. Истерично. Безумно. Отчаянно. Звук разрывает моё горло, царапает его изнутри.
— Мы не умеем говорить без войны. Это невозможно. Это как просить огонь не жечь. Мы не умеем быть вместе без боли — боль для нас как воздух, как вода, как пища. Мы ею дышим. Мы ею живём. Мы... — я замолкаю, подыскивая слова, которых не существует. — Мы слишком сломаны для этого. Слишком изранены. Слишком... всё. Слишком повреждены, чтобы быть нормальными людьми, которые просто садятся и разговаривают за чашкой кофе. У нас нет такой роскоши. У нас никогда её не было.
Она медленно кивает. Записывает что-то в блокнот. И говорит то, что я не хочу слышать, что я отказываюсь принимать:
— Тогда, возможно, вам нужно научиться. Если вы хотите спасти себя. И его. Потому что то, что происходит сейчас — это не жизнь, Кира. Это медленное самоубийство. Вы оба медленно убиваете друг друга и себя. И если вы не остановитесь, если не найдёте способ говорить, слышать, быть — вы оба умрёте задолго до того, как ваши сердца перестанут биться.
Её слова висят в воздухе, тяжёлые, как приговор.
Время сеанса выходит. Пятьдесят минут превратились в вечность и в секунду одновременно.
Я выхожу из кабинета с опухшими от слёз глазами, с размазанной тушью, которая стекала чёрными дорожками по щекам, и сжатыми кулаками, ногти впиваются в ладони так глубоко, что оставляют красные следы. Голова гудит, как после удара молотом. Сердце болит так, что я хочу вырвать его из груди голыми руками, выбросить, раздавить, уничтожить. Я чувствую себя раздавленной, опустошённой, выпотрошенной, как будто кто-то выжал из меня все силы, всю жизнь, всю душу, и оставил только пустую, бесполезную оболочку.