Сажусь за руль. Кладу голову на него. И просто сижу так. Не зная, сколько времени. Может, минуту. Может, час.
За окном садится солнце, окрашивая небо в кроваво-красные тона. Как рана. Как предупреждение. Как конец света.
А совсем недалеко Макар сидит в кабинете психолога и рассказывает ту же историю. О нас. О войне. О любви, которая стала ненавистью, и о ненависти, которая стала любовью.
И я знаю — нам обоим не выжить.
Не так.
Не вот так.
Потому что мы оба уже мертвы. Просто ещё не легли в могилы.
И самое страшное — я не знаю, хочу ли я жить, если это означает жить без него.
Или умереть — если это означает умереть, не сказав ему правду.
Правду, которую я всё ещё не могу произнести вслух, даже самой себе.
Что я люблю его.
Люблю так сильно, что это меня убивает.
Медленно.
Мучительно.
Окончательно.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Глава 30. Письмо Киры
Лето свалилось на город как неожиданный подарок — внезапно, ярко и нагло. Я сижу дома. За окном вечернее тепло, птицы поют свои идиотские песни, будто издеваются над моим состоянием. Солнце садится где-то за многоэтажками, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. Красиво. Аж до тошноты.
А я сижу за столом и смотрю на чистый лист бумаги.
Господи, когда я последний раз писала письма от руки? В школе? Нет, даже там уже печатали на компьютерах. Ручка в руке ощущается чужой, неправильной. Пальцы непослушные, будто не мои.
— Ты точно спятила, — бормочу я себе под нос. — Совсем крыша протекает.
Дарья звонила час назад. Спросила, как дела. Я соврала, что нормально. Она опять не поверила, конечно. Подруги всегда чувствуют, когда ты врёшь. Но не стала лезть с расспросами. Только сказала:
— Кир, сделай что-нибудь. Иначе вы оба загнётесь от этой тоски.
Вот я и делаю. Пытаюсь.
Беру ручку. Ставлю дату. Рука дрожит. Чёрт.
«Макар» — пишу. И останавливаюсь.
Что дальше? Как начать? «Дорогой»? Смешно. «Уважаемый»? Ещё смешнее. Просто «Макар». Без прикрас.
Смотрю на это слово. Пять букв. А сколько боли, ярости, страсти умещается в них. Целая война. Целая жизнь.
В голове всё дымится, как будто все мысли сгорают от недоумения. Что я вообще делаю? Зачем? Он же не ответит. Или ответит отказом. Или вообще разорвёт письмо, не дочитав.
— Да плевать, — говорю я вслух. — Всё равно уже на дне. Глубже некуда.
Продолжаю писать:
«Я не знаю, прочтёшь ли ты это. Не знаю, ответишь ли. Но я должна написать. Иначе задохнусь от всего невысказанного».
Буквы выходят корявыми. Давно не писала от руки, забыла как. Но продолжаю. Слова льются сами, будто прорвало плотину.
«Мы воевали так долго, что забыли, с чего всё начиналось. Помнишь ту первую встречу?»
Господи, помню. Как же я помню. Его высокомерное лицо. Его ледяной взгляд. Его слова, которые резали как бритвой:
«Кира, вы бесите меня так, будто специально родились, чтобы сводить с ума».
Тогда я возненавидела его всей душой. Всеми фибрами. Каждой клеточкой своего существа. И не понимала, что это уже было начало. Начало конца. Или начало начала — хрен разберёшь.
Пишу дальше:
«Твоё высокомерие, моя ярость. Искры между нами с первой секунды. Я ненавидела тебя. Искренне. Яростно».
Ставлю точку с такой силой, что чернила расплываются. Злюсь. На себя. На него. На всю эту безумную ситуацию.
Встаю. Хожу по комнате. В груди что-то сжимается, не даёт нормально дышать. Подхожу к окну. Смотрю на улицу. Люди гуляют. Пары держатся за руки. Дети бегают с мороженым. Обычная летняя идиллия.
А у меня внутри пустыня. Выжженная земля. После войны.
Возвращаюсь к столу. Продолжаю:
«Но теперь понимаю: ненависть была защитой от чувств, которых я боялась. Ты въелся мне под кожу, как ты сам сказал той пьяной ночью».
Вспоминаю его голос в трубке. Три часа ночи. Он пьяный. Я не могу заснуть. И он говорит эти слова, которые переворачивают всё с ног на голову:
«Ты въелась мне под кожу, проклятье».
Тогда я бросила трубку. Испугалась. Потому что поняла — он прав. Мы оба правы. И оба обречены.
«Каждый вдох, каждая мысль — о тебе. Я пыталась забыть. Пыталась с Глебом. Но это было нечестно по отношению к нему и к себе».