— И ещё, Ростовцева, — его голос становится совсем тихим. Смертельно тихим. — Денис Крылов завтра лишится работы. Той маленькой, жалкой работы, которая у него есть в Сибири. И он будет знать, что это из-за тебя. Из-за того, что ты втянула его в свою войну.
Меня прошибает холодом.
— Ты не посмеешь...
— Уже посмел, — усмехается он. — Звонок сделан. К утру его уволят. А знаешь что самое лучшее? Он будет винить не меня. Он будет винить тебя.
— Ты мразь, — шепчу я.
— Возможно, — пожимает он плечами. — Но это ты меня такого создала. Ты хотела войны? Получи. Только не плачь потом, когда твои союзники начнут падать один за другим.
Он выходит. Я хватаю дверь, пытаюсь захлопнуть. Но он быстрее — упирается рукой, не даёт.
Мы замираем так. Я толкаю дверь изо всех сил, он держит легко, почти небрежно. Между нами — узкая щель. Его взгляд обжигает через неё.
— Отпусти, — шиплю я.
— Ты начала войну, Ростовцева, — шепчет он. — Теперь не плачь, когда получишь ответ.
Он убирает руку.
Дверь с грохотом захлопывается.
Я стою, прислонившись к ней спиной, тяжело дыша. Руки дрожат так сильно, что я сжимаю их в кулаки, чтобы остановить дрожь.
Что я наделала?
Что я, чёрт возьми, наделала?
Я разрушила его сделку. Я думала, что это месть. Я думала, что это справедливость. Но он... он прав. Это только начало.
Я скольжу по двери вниз и сажусь на пол, обхватив колени руками. Сердце колотится так бешено, что больно. В висках пульсирует кровь. Во рту — металлический привкус страха.
Нет. Не страха.
Чего-то другого.
Я прокручиваю в голове эту сцену. Снова и снова, как заезженную плёнку. Его лицо было так близко — настолько близко, что я видела каждую его ресницу, каждую морщинку у его глаз, каждую тень на этом проклятом идеальном лице. Его голос — тихий, смертельный, как шёпот перед выстрелом. Его запах — терпкий с нотками кедра и что-то ещё, что-то мужское, первобытное и опасное, что въелось мне в ноздри и не собирается выветриваться.
Как он смотрел на меня. Боже, как он смотрел.
Этими тёмными, почти чёрными глазами, в которых плавала ярость, перемешанная с чем-то ещё. С чем-то, что я боюсь назвать вслух, потому что тогда придётся признать, что это не просто ненависть.
Как я чувствовала его близость — электризующую, обжигающую, будто между нами проскакивали электрические разряды. Каждый вдох был пропитан его присутствием. Каждый удар сердца отдавался эхом там, где не должен был отдаваться.
И почему, почему, вместо страха я блин чувствую этот странный... трепет?
Эту дрожь в животе, которая не имеет ничего общего с ужасом. Это не тот холод, который пробирает до костей, когда боишься. Это что-то другое. Что-то тёплое, пульсирующее, живое. Что-то абсолютно неуместное и неправильное в этой ситуации.
Это неправильно.
Это больно.
Это опасно, как ходить по краю пропасти с завязанными глазами.
Но оно есть. Оно уже живёт внутри меня, пульсирует в висках, разливается по венам горячей волной.
Я сижу на полу, прислонившись спиной к двери, и пытаюсь унять дрожь. Руки трясутся так сильно, что я сжимаю их в кулаки до боли, до белых костяшек, до следов ногтей на ладонях. Пытаюсь выровнять дыхание — вдох, выдох, вдох, выдох, как учат в этих дурацких видео про медитацию. Пытаюсь понять, что только что произошло.
Пытаюсь осознать, что я только что смотрела в глаза своему врагу с расстояния в несколько сантиметров и чувствовала не страх, а это.
Но единственное, что я понимаю...
Война только началась.
И самое страшное — я не знаю, кто победит. Но как же смешно звучит слово "правда" в мире, где этот ублюдок диктует правила, а справедливость продаётся на аукционе за самую высокую ставку.
Я не знаю, на чьей стороне высшие силы — если они вообще существуют, а не сидят где-то в баре, попивая виски с Макаром и смеясь над моими тщетными попытками. Я не знаю, чья броня крепче — моя, скованная из осколков разбитых надежд, или его, купленная за деньги и связи.
Чьё сердце холоднее — моё, которое он заморозил своим презрением, или его, которое, судя по всему, никогда и не билось. Чья ненависть сильнее — моя, горячая и живая, или его ледяная, расчётливая злоба, которая, как и всё в нём, вероятно, застрахована и вложена в офшоры.
Но я знаю одно: отступать уже поздно.
Слишком поздно. Мосты сожжены. Все границы пересечены. Удары нанесены. Теперь остаётся только идти до конца — или до собственного уничтожения. Третьего не дано.
Я встаю. Медленно. Ноги ватные, колени подгибаются, и я опираюсь на стену, чтобы не упасть. Иду в гостиную, каждый шаг как через силу. Наливаю себе ещё вина — бокал полный до краёв, дрожащей рукой, часть проливается на столешницу. Залпом выпиваю, не чувствуя вкуса, только жжение в горле и тяжесть в желудке.