Юрист, Михаил, уже ждёт меня в холле. Он знает, что дело серьёзное, смертельно серьёзное — его обычно спокойное лицо напряжено, брови сдвинуты.
— Кира. — Он кивает сдержанно, профессионально. — Всё готово. Переговорная свободна.
— Спасибо, Миша. — Мой голос звучит ровнее, чем я чувствую.
Я захожу в переговорную комнату. Макар уже там. Конечно, он уже здесь — он всегда был пунктуален до абсурда. Он стоит у большого окна, руки глубоко в карманах дорогих брюк, спина прямая, плечи напряжены. Холодный свет падает на его лицо, беспощадно подчёркивая резкие, точёные черты, тени под глазами. Он выглядит усталым. Измотанным. Но человечным.
Он оборачивается, когда слышит мои шаги. Наши глаза встречаются. И время останавливается. Боже. Господи. Как же я скучала по этим глазам. По этому взгляду, который видит меня насквозь.
— Привет, — говорю я тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть момент.
— Привет, Кира. — Его голос низкий, глубокий, почти ласковый, и в нём столько всего невысказанного.
Мы садимся за длинный переговорный стол недалеко друг друга. Между нами — пространство полированного дерева, которое кажется непреодолимой пропастью. Михаил бесшумно приносит кофе в дорогих чашках, аккуратно раскладывает документы, ручки. Мы не говорим ни слова. Просто сидим в напряжённой тишине. Два бывших врага, два измотанных войной человека, вынужденные стать союзниками против общей угрозы.
— Она не придёт, — наконец нарушает молчание Макар, его голос звучит без особой уверенности. — Это просто запугивание. Блеф.
— Придёт. — Я абсолютно, стопроцентно уверена. — Ева не из тех, кто блефует. Она слишком расчётлива. Слишком методична.
Он кивает, соглашаясь, принимая мою правоту. Смотрит на дорогие часы на запястье.
— У неё всегда был особый талант к драме. К театральности. — В его голосе сквозит почти восхищение.
— И к подлости. Не забывай о подлости. — Я горько усмехаюсь.
Он улыбается в ответ. Не весело, не радостно, а так, будто вспоминает что-то давно забытое и неприятное, что оставило шрам.
— Да. К этому тоже.
Мы снова погружаемся в молчание. Время тянется мучительно медленно, как последняя капля крови, сочащаяся из смертельной раны. Секунды превращаются в минуты. Я смотрю на него украдкой, боковым зрением, пытаясь не быть замеченной. Он изменился. Не внешне — внешне он по-прежнему безупречен до невозможности, в идеально сидящем костюме, с аккуратной причёской. Но в глазах что-то другое. Что-то новое. Усталость. Или боль. Или разочарование.
— Ты в порядке? — спрашиваю я внезапно, прежде чем успеваю остановить себя.
Он поднимает удивлённый взгляд, брови ползут вверх. Он явно не ожидал этого вопроса от меня.
— Да. В порядке. — Но голос выдаёт неуверенность.
— Не похоже. — Настаиваю я.
Он отводит глаза, смотрит в окно на серое небо. Молчит долго, собираясь с мыслями.
— Я не спал. Совсем. Всю ночь. — Признаётся он, наконец.
— Я тоже. — Говорю я шёпотом.
Мы снова замолкаем. Это странно — невероятно странно — сидеть рядом с человеком, с которым ты воевала долгие, изматывающие месяцы, с которым обменивалась колкостями и ударами, и не знать, что сказать. Но сегодня мы не враги. Сегодня мы не противники. Сегодня мы — жертвы одной и той же хищницы, одной и той же охотницы.
Дверь распахивается резко, демонстративно. Ева входит, как королева на бал, как примадонна на сцену. Уверенная до наглости, с дорогой кожаной папкой в руках. Улыбается широко, демонстративно, как будто мы старые добрые друзья, собравшиеся за чаем.
— Ну, надо же! Значит, вы наконец-то на одной стороне баррикады. — Она садится напротив нас, небрежно закидывает ногу на ногу. — Как трогательно. Почти до слёз. Жаль, что не взяла камеру.
Макар смотрит на неё с нескрываемым презрением, с таким омерзением, что Ева должна бы сгореть под этим взглядом.
— Говори, что хочешь, и заканчивай этот фарс. — Его голос режет, как бритва.
Она медленно, театрально раскрывает папку. Выкладывает документы на стол один за другим — аккуратно, методично, наслаждаясь процессом. Фотографии. Распечатки переписок. Выписки из счетов. Что-то ещё — я не могу разобрать с первого взгляда, сердце колотится слишком сильно.
— Десять миллионов. — Она смотрит на нас по очереди, смакуя каждое слово. — С каждого. Наличными или переводом — мне всё равно. И публичные, слезливые извинения за то, что вы жалкие люди разрушили мою безупречную репутацию. За то, что втоптали моё имя в грязь.