Я смотрю на разложенные документы, пытаюсь сфокусироваться. Половина — откровенная подделка, дешёвый фотошоп, это видно сразу даже неспециалисту. Но другая половина... О господи. Это наши реальные сообщения. Настоящие фотографии с камер наблюдения. Компрометирующие моменты, вырванные из контекста. Что-то, что может выглядеть катастрофически плохо, если правильно подать.
— Откуда это всё? — спрашиваю я, стараясь сохранить спокойствие. — Кто тебе помог?
— У меня есть свои источники, дорогая. — Она улыбается ещё шире, демонстрируя белоснежные зубы. — Верные люди. И в отличие от вас, двуличных, я не блефую. Никогда.
Макар резко наклоняется вперёд, его движение полно угрозы. Голос становится ледяным и опасным.
— Ты действительно думаешь, что мы испугаемся этого дерьма? Этих жалких бумажек?
— Я думаю, что вы умные люди, Макар. — Ева медленно поглаживает папку, как кошка гладит пойманную мышь. — Очень умные. И прекрасно знаете, что громкий скандал вам сейчас не нужен. Совершенно не нужен. Особенно тебе, Кира, с твоими новыми контрактами. И тебе, Макар, с твоей предстоящей сделкой.
Я смотрю на Макара. Он смотрит на меня. В его глазах нет страха. Ни капли. Только холодная, стальная решимость. И что-то ещё — что-то, что заставляет моё сердце биться чаще.
— Хорошо, — говорю я медленно, взвешивая каждое слово. — Мы подумаем над твоим предложением.
Ева смеётся — громко, раскатисто, искренне веселясь.
— У вас нет времени на долгие размышления, милочка. — Она встаёт, забирает папку, прижимает к груди. — До завтра. Ровно сутки. Иначе всё это окажется у самых влиятельных журналистов. Только представь себе заголовки!
Она уходит, театрально развернувшись. Дверь закрывается с громким, финальным щелчком. Мы остаёмся вдвоём в мёртвой тишине. Тишина между нами — как стена. Но сегодня, прямо сейчас, она не кажется такой непреодолимой, как раньше.
— Она блефует, — повторяет Макар, но уже менее уверенно. — Частично блефует. Должна.
— Не полностью. — Я показываю дрожащей рукой на разбросанные документы. — Здесь есть правда. Слишком много правды.
— И что ты предлагаешь? — Он смотрит прямо на меня, пронзительно.
Я встречаю его взгляд. Не отвожу глаз. В его глазах — вопрос. Но не только о Еве. О нас. О том, что было. О том, что может быть.
— Бороться. — Говорю я твёрдо, не дрогнув. — До конца. Вместе.
Он кивает. Медленно, осознанно. Как будто принимает решение, которое навсегда изменит всё, что было между нами.
— Хорошо. Тогда война.
Михаил возвращается с командой лучших юристов. Мы начинаем долгое, изматывающее обсуждение стратегии контратаки. Голоса спокойные, профессиональные, собранные. Но под столом мои пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли. Я знаю, я абсолютно точно знаю, что это не конец. Даже не близко. Это только начало последней, решающей битвы.
И сегодня — впервые за много месяцев — мы с Макаром на одной стороне.
Но что будет завтра, когда пыль осядет, когда враг будет повержен — никто не знает.
Даже мы сами.
Юристы раскладывают документы по длинному столу с методичной, пугающей точностью — как опытные хирурги перед сложнейшей операцией на открытом сердце. Каждый лист бумаги — это потенциальная угроза, скрытая бомба замедленного действия. Каждый абзац, каждая строчка — острый нож, который Ева готова медленно, с садистским наслаждением вонзить нам в спину.
Михаил, мой проверенный, циничный адвокат, с серьёзным, сосредоточенным лицом указывает длинным пальцем на самые уязвимые, самые слабые места в её так называемых "доказательствах". Макар слушает внимательно, не перебивая, его красивое лицо абсолютно непроницаемо, как высеченное из мрамора. Но я замечаю, как предательски напрягается его челюсть, как подёргивается маленькая мышца у скулы. Он злится. Кипит внутри. Не на меня. Не на юристов с их канцелярским языком. На себя. На свою слабость. Потому что допустил, проглядел, позволил, чтобы Ева снова, опять стала реальной угрозой. Чтобы она снова проникла в его идеально выстроенную жизнь.
— Здесь явный подлог, — Михаил уверенно тычет указательным пальцем в распечатку переписки, покрытую жёлтыми стикерами. — Эти сообщения грубо отредактированы. Даже дилетант заметит. Видите? Даты категорически не совпадают с метаданными. Время не сходится. Это дешёвая работа.
Макар молча берёт лист, внимательно изучает мелкий шрифт, прищурившись. Его пальцы — длинные, сильные, ухоженные — едва заметно, но предательски дрожат. Он никогда не показывает слабость публично, не позволяет себе этого. Но сегодня я вижу её. Ясно. Отчётливо. И это пугает меня больше, намного больше, чем все угрожающие документы Евы, сложенные в аккуратные стопки.