— Она всегда была непревзойдённым мастером манипуляций, — произносит он тихо, задумчиво, больше обращаясь к себе, чем к нам. — Виртуозом лжи. Но на этот раз она явно перегнула палку. Зарвалась.
— Мы можем немедленно подать в суд за откровенную клевету и диффамацию, — уверенно предлагает Михаил, постукивая дорогой ручкой по столу. — Если она обнародует это дерьмо, мы в ответ разрушим её жалкую репутацию окончательно. Сотрём в порошок. От неё останется только мокрое место.
Макар отстранённо кивает, но его тёмный, отсутствующий взгляд устремлён в большое окно. На огромный город, который раскинулся далеко внизу — серый, холодный и абсолютно равнодушный к нашим драмам. Я знаю, я точно знаю, о чём он думает прямо сейчас. Не о судебных исках. Не о миллионах долларов. А о том, что Ева снова появляется, как проклятие в его упорядоченной жизни. О том, что она снова настойчиво пытается разрушить то хрупкое, что он так долго, с таким трудом пытается построить. Или отчаянно сохранить от распада.
— Макар. — Я неожиданно для себя касаюсь его руки, лежащей на столе. Лёгкое, почти невесомое прикосновение.
Он резко вздрагивает, как от внезапного удара электрическим током. Медленно оборачивается ко мне. Его глаза — бездонно тёмные, опасные, как ночное небо перед разрушительной грозой. В них столько боли, что становится трудно дышать.
— Мы не дадим этой суке выиграть, — говорю я твёрдо, сжимая его запястье. — Ни за что.
Он долго смотрит на мою руку на его горячей коже. На мои тонкие пальцы, обхватившие его запястье. Его кожа горячая, почти обжигающая. Пульс бешено колотится под моими пальцами. Я хочу, должна отдёрнуть руку, но упорно не делаю этого. Пусть видит. Пусть чувствует. Пусть знает наверняка, что сегодня — именно сегодня — я не его заклятый враг.
— Я знаю, — говорит он, наконец, после мучительной паузы. Его голос звучит грубее, хрипловатее, чем обычно. Как будто каждое слово причиняет боль. — Но она не остановится. Никогда. Ева не умеет останавливаться.
— Тогда мы остановим её. — Моя челюсть сжимается. — Любой ценой.
Он неожиданно улыбается. Не своей привычной холодной, саркастической улыбкой бизнесмена, а чем-то совершенно другим. Почти тёплым. Почти настоящим. Почти... человечным и ранимым.
— Ты изменилась, Кира, — произносит он задумчиво, изучая моё лицо.
— Нет. — Я резко, демонстративно убираю руку, пряча её под столом. — Просто сегодня у нас есть общий, опасный враг. Только и всего.
Он медленно кивает, принимая мой ответ. Смотрит на свои дорогие часы.
— У нас есть время до завтра. Надо срочно действовать. Наступать.
Михаил и его команда молодых, амбициозных юристов в одинаковых костюмах уходят, чтобы в своих кабинетах подготовить детальную контратаку. Разработать стратегию уничтожения. Мы остаёмся вдвоём в опустевшей, внезапно огромной переговорной комнате. Тишина давит на плечи, как физический груз. Между нами — массивный стол, полностью заваленный юридическими бумагами и папками, но почему-то расстояние теперь кажется меньше. Намного меньше. Или это мне только так кажется? Или я хочу, чтобы так было?
Макар медленно встаёт из кресла, неспешно подходит к окну. Замирает. Я тайно наблюдаю за ним, не отрывая взгляда. Его идеальный силуэт на фоне бетонных джунглей города — как призрачная тень, которую я отчаянно пыталась забыть, вычеркнуть долгими месяцами. Но тени, проклятые тени имеют коварное свойство неизбежно возвращаться. Всегда.
— Ты действительно искренне думаешь, что она блефует? — спрашиваю я, нарушая гнетущее молчание.
— Нет. — Он медленно поворачивается ко мне всем телом. Его взгляд пронзает насквозь. — Но она фатально нас недооценила. Нашу решимость.
— Или катастрофически переоценила собственные силы, — парирую я.
Он улыбается. На этот раз — действительно, по-настоящему искренне.
— Вполне возможно. Даже вероятно.
Я встаю. Медленно подхожу к нему, будто в трансе. Мы стоим совсем рядом, почти касаясь плечами, смотрим в огромное окно на распростёртый внизу мир. Город внизу кажется игрушечным, ненастоящим, как декорация. Как будто мы — всемогущие боги на Олимпе, спокойно решающие чужие судьбы. Но на самом деле, в реальности мы просто два измученных, израненных человека, которые слишком долго, слишком ожесточённо воевали друг с другом и окончательно забыли, как можно жить по-другому. Без ненависти.
— Почему ты никогда, ни при каких обстоятельствах не сдаёшься? — спрашивает он внезапно и неожиданно.