Ты — моя слабость, та трещина в броне, через которую просачивается весь мой страх, вся моя неуверенность, всё то дерьмо, которое я месяцами пыталась похоронить под слоями сарказма и высокомерия. Ты знаешь, где нажать, чтобы я развалилась на куски, и ты нажимаешь. С наслаждением. Как садист, который любит наблюдать, как его жертва корчится в агонии, но всё равно просит ещё.
И ты — моё проклятие. Ты — та чёрная дыра, которая засасывает всё светлое, что во мне осталось, и превращает в пепел. Ты — тот огонь, в котором я сгораю заживо, но не могу — не хочу — вырваться. Потому что без этого огня я замёрзну. Потому что без этой боли я не почувствую, что жива.
Потому что ты сделал меня зависимой от самой идеи любви и ненависти, которая разрывает на части, но заставляет чувствовать. Ты превратил меня в монстра, который не может жить без боли. И я ненавижу тебя за это.
Ненавижу так же сильно, как люблю. Ненавижу так же безнадёжно, как нуждаюсь в тебе. И это самое ужасное — знать, что ты разрушаешь меня, но не иметь сил остановиться. Знать, что ты для меня — яд, и пить тебя большими глотками, как последнюю воду в пустыне. Знать, что ты убиваешь меня, и всё равно тянуться к тебе, как к спасителю.
Так что да, я идиотка. Но это мой личный, интимный идиотизм, и я не собираюсь от него отказываться. Потому что без тебя я не знаю, кто я. А с тобой я хотя бы знаю, что чувствую — пусть это боль, пусть это отчаяние, пусть это медленное самоубийство. Но это моё самоубийство. Моя боль. Моя война. Мой ад. И я не отдам его никому. Даже себе.
Я подхожу ещё ближе. Теперь между нами всего несколько сантиметров. Я чувствую его запах — дорогой одеколон с нотками кедра, который всегда ассоциировался у меня с ним. С силой. С опасностью. С тем, что я не могла забыть, сколько бы ни пыталась. С тем, что преследовало меня во сне и наяву.
— Потому что жизнь без риска — это не жизнь, — отвечаю я. — Это существование. Глеб был безопасен. Но с ним я замерзала. Каждый день. Каждую секунду. Я была как статуя, красивая и мёртвая. А ты... ты огонь, Макар. Ты обжигаешь. Ты разрушаешь. Но я хотя бы чувствую себя живой. Я хотя бы чувствую что-то, кроме пустоты.
Его рука поднимается, почти касается моего лица, но останавливается в воздухе. Как будто он боится, что, если коснётся, то всё рухнет. Или наоборот — всё начнётся. Начнётся то, чего мы оба так долго боялись. То, что мы прятали под слоями сарказма, злости и едких замечаний.
— Я сделал тебе так больно, — шепчет он. Его голос ломается, и это разбивает моё сердце на тысячи осколков. — Я унижал тебя. Разрушал твои сделки. Говорил такие вещи... Господи, Кира, я говорил такие вещи, которые ты не заслуживала слышать. Я был чудовищем.
— Я тоже, — признаюсь я. Моё горло сжимается, и слова даются с трудом. — Мы оба делали друг другу невыносимо больно. Потому что не умели иначе. Потому что боялись. Потому что любить тебя — это самая страшная вещь, которую я когда-либо делала. Страшнее, чем ненавидеть. Гораздо страшнее.
Я беру его руку. Его пальцы холодные, но крепкие. Сильные. Как всё в нём. Он смотрит на наши сплетённые пальцы, как будто не верит, что это происходит на самом деле. Как будто боится, что это сон, от которого он скоро проснётся. Как будто боится, что я исчезну, растаю, как утренний туман.
— Я люблю тебя, Макар Вересов, — говорю я твёрдо. Моё сердце бьётся так сильно, что, кажется, вот-вот вырвется из груди. — Люблю твою силу и твои раны. Твою жестокость и твою нежность. Твой сарказм и твою боль. Всё. Целиком. Даже те части, которые ты прячешь от всех. Особенно те части.
Он притягивает меня к себе. Резко. Отчаянно. Его руки обхватывают мою талию так крепко, что почти больно. Он прячет лицо в моих волосах, и я чувствую, как его тело дрожит. Не от слабости. От облегчения. От страха. От любви. От всего, что он держал внутри слишком долго.
— Я тоже люблю тебя, — выдыхает он в мои волосы. Его голос звучит так, будто он только что пробежал марафон. Или будто он только что сбросил с плеч невидимый груз, который нёс слишком долго. — Боже, как же я люблю тебя. С самого начала. Всегда. Даже когда хотел тебя уничтожить. Особенно тогда.
Мы стоим обнявшись, и я чувствую, как его сердце бьётся в такт моему — как два израненных зверя, которые, наконец, перестали рвать друг друга на части и просто упали, истекая кровью, в одну общую лужу. Его ритм — мой ритм. Его боль — моя боль. Его дыхание — моё дыхание.
Как будто весь этот ад, вся эта война, все эти месяцы ненависти и страсти были нужны только для того, чтобы мы, наконец, сломались настолько, что перестали сопротивляться. Чтобы перестали притворяться, что можем жить друг без друга. Чтобы перестали врать себе, что ненавидим сильнее, чем любим.