Он тоже хочет сдаться. Сдаться на милость этого чувства, которое мы оба так долго и упорно пытались задушить, утопить, забить до смерти. Но оно выжило. Оно всегда выживало. Как сорняк. Как вирус. Как проклятие, от которого нет лекарства.
Он пришёл первым, даже не зная, позову ли я его. Просто пришёл. Как последний романтик в этом циничном, жестоком, равнодушном городе, где все давно забыли, что такое настоящие чувства, где все носят маски, где все играют в игры, где все боятся быть уязвимыми.
Он пришёл, как дурак. Как дурак, который не боится выглядеть смешным. Как дурак, который готов рискнуть всем ради одного шанса. Ради меня. И это разбивает меня на части. Потому что я знаю: он никогда не был дураком. Он всегда был холодным, расчётливым и безжалостным. Он всегда знал, что делает. Он всегда контролировал ситуацию. Но сейчас он стоит у моего дома, не зная, открою ли я ему дверь, позову ли его наверх, приму ли его. И это делает его уязвимым. Это делает его человеком. Не богом. Не демоном. Не непробиваемой крепостью. Просто человеком. Со страхами. С надеждами. С любовью, которая пугает его так же сильно, как и меня.
Я бегу к двери, но останавливаюсь, как вкопанная, когда рука уже тянется к ручке. Руки дрожат так сильно, что я едва могу сжать их в кулаки, а ногти впиваются в ладони до боли, как будто пытаются удержать меня от этого безумства.
Я боюсь. Боюсь так сильно, что хочется просто упасть на пол, свернуться калачиком и остаться там, в безопасности своего одиночества, своего пустого, стерильного, контролируемого мирка, где нет места для ошибок, для слабости, для чувств.
Боюсь, что если открою дверь, если позову его наверх, если сделаю этот шаг — всё рухнет. Всё, что мы так долго строили — или разрушали, хрен разберёшь — всё превратится в пыль. Что мы снова начнём воевать, потому что это единственное, что мы умеем делать хорошо. Что мы снова раним друг друга, потому что это наш язык, наш способ общения, наша извращённая форма любви. Что мы снова скажем те слова, которые нельзя будет взять обратно, которые оставят шрамы глубже всех предыдущих, которые превратят нас в двух израненных зверей, которые не могут ни жить вместе, ни жить порознь.
Но я знаю: если не открою, если не сделаю этот шаг — я потеряю его навсегда. И это будет хуже любой войны. Хуже любой боли. Хуже любой ненависти. Это будет конец. Настоящий конец, без шанса на продолжение, без надежды на новый раунд, без возможности когда-нибудь снова увидеть его глаза, услышать его голос, почувствовать его прикосновение. Это будет смерть. Не физическая, а та, что хуже — смерть души, смерти надежды, смерти той части меня, которая всегда, несмотря ни на что, верила в нас. В то, что мы можем быть больше, чем война. Больше, чем ненависть. Больше, чем боль.
И это страшнее всего. Страшнее, чем признаться в любви. Страшнее, чем быть уязвимой. Страшнее, чем рискнуть и потерять. Страшнее, чем остаться одной. Потому что если я не открою дверь, если не позову его, если не сделаю этот шаг — я потеряю не только его. Я потеряю себя. Ту часть себя, которая всегда, несмотря ни на что, верила в нас. Ту часть, которая знала, что под всей этой ненавистью, под всей этой болью, под всей этой войной скрывается что-то настоящее. Что-то, что стоит риска. Что-то, что стоит боли. Что-то, что стоит любви. Даже если эта любовь разорвёт нас на части. Даже если она сожжёт нас дотла. Даже если она убьёт нас обоих.
Я делаю глубокий вдох. Мои пальцы касаются холодной металлической ручки. Я чувствую, как она дрожит под моими пальцами, как будто и она боится того, что произойдёт дальше. Я закрываю глаза. На секунду. На две. На три. И открываю дверь. Медленно. Осторожно. Как будто боясь, что за дверью меня поджидает не он, а что-то другое. Что-то худшее. Что-то, что окончательно меня разрушит.
Я глубоко вдыхаю, собирая остатки храбрости.
Потому что иногда сдаться — это самый храбрый поступок из всех возможных.
Лифт медленно спускается с двенадцатого этажа, и каждая секунда тянется как вечность. Я смотрю на цифры над дверью — 11, 10, 9 — и с каждым этажом моё сердце бьётся всё громче, всё отчаяннее, как будто пытается вырваться из груди. Как будто оно знает: если я выйду из этого лифта, если я увижу его, если я услышу его голос — всё изменится. Навсегда. Безвозвратно. Без права на ошибку.
Лифт останавливается на первом этаже с тихим, почти беззвучным сигналом. Двери медленно разъезжаются, как будто дают мне последний шанс передумать, остановиться, сбежать. Но я не бегу. Я стою. Замираю на секунду, как будто перед прыжком в бездну. Глубокий вдох. Выдох. И шаг вперёд.