Он делает паузу, и я слышу, как он сглатывает, как будто следующие слова застряли у него в горле и ему нужно их буквально вытолкнуть:
— Я сдаюсь, Кира. Ты победила. Поздравляю. Вот твой трофей — сломанный идиот, который больше не может притворяться сильным.
Сарказм в его последних словах — защитный механизм, я знаю. Я знаю его слишком хорошо. Когда Макару больно по-настоящему, он шутит. Когда ему страшно, он иронизирует. Когда он на грани, он превращает всё в чёрную комедию, чтобы не дать себе развалиться на части.
Я поднимаю голову и смотрю на него — действительно смотрю, не просто бросаю быстрый взгляд, а изучаю каждую чёрточку его лица, как будто вижу его впервые. Или в последний раз. Его глаза тёмные — не от злости, как обычно, когда мы ссоримся, а от чего-то более глубокого, более болезненного. В них столько всего намешано: боль, отчаяние, надежда, страх, и что-то ещё — что-то, что я никогда не видела раньше.
Это не ненависть — хотя ненависти между нами было достаточно, чтобы сжечь весь город дотла. Не злость. Не высокомерие. Это что-то другое. Что-то сырое, обнажённое, беззащитное. Что-то, что заставляет моё сердце сжиматься так сильно, что становится трудно дышать, как будто кто-то сдавил его железным кулаком и не собирается отпускать.
— Я тоже, — шепчу я, и слова вырываются из меня, как признание, которого я боялась больше всего на свете. Слёзы, которые я так долго сдерживала — все эти месяцы, все эти бессонные ночи, каждое утро, когда я смотрела на своё отражение и приказывала себе держаться, быть сильной, не показывать слабость — наконец-то катятся по щекам. Они горячие, солёные, как будто выжигают все те месяцы боли, ненависти и войны, оставляя после себя только пустоту и усталость. — Я тоже устала. Настолько устала, что даже не помню, какой была до этого. До нас. До всего этого дерьма, которое мы друг другу устроили. Я тоже сдаюсь. Вот, забирай свою победу. Надеюсь, ты доволен.
Последняя фраза звучит горько, с привкусом сарказма, который мы оба так хорошо освоили за время нашей войны. Но в ней нет яда. Только боль.
Он обнимает меня крепче — так крепко, что я едва могу дышать, но мне плевать на дыхание, на всё, кроме этого момента. Прижимает к себе так сильно, как будто пытается вдавить меня в себя, сделать частью себя, чтобы нас больше никогда, никто и ничто не смогло разделить. Но я не хочу дышать. Я хочу чувствовать его. Его тепло — это тепло, которое я так отчаянно ненавидела, но которое всё равно снилось мне по ночам. Его силу — ту силу, которая раньше раздражала меня до безумия, а теперь кажется единственной опорой в этом хаосе. Его сердце, которое бьётся под моей ладонью так же быстро и беспорядочно, как моё, как будто они наконец-то нашли общий ритм после месяцев какофонии.
Я хочу, чтобы этот момент длился вечно. Чтобы время остановилось. Чтобы мир перестал вращаться. Чтобы ничего не существовало, кроме нас двоих на этом диване.
— Прости, — шепчет он, и его губы касаются моих волос — нежно, почти благоговейно, как будто он прикасается к чему-то священному. Я чувствую, как его дыхание проникает в меня, тёплое и неровное, как будто он пытается стереть все те слова, которые ранили меня раньше — все те "ты невыносима", "ты сводишь меня с ума", "я ненавижу то, что ты делаешь со мной". — За всё. За боль. За войну. За каждое слово, которое я бросил в тебя как камень. За каждый раз, когда заставлял тебя плакать. За то, что был слепым, упрямым, гордым идиотом, который предпочёл войну вместо того, чтобы просто признать, что боюсь.
— Чего ты боялся? — спрашиваю я тихо, почти беззвучно.
— Что ты слишком хороша для меня. Что рано или поздно ты это поймёшь и уйдёшь. Так что я решил уйти первым. Гениально, правда?
Его сарказм режет, но в нём столько боли, что я не могу злиться.
Я закрываю глаза и вдыхаю его запах — эту смесь дорогого одеколона с нотками кедра и чего-то его, уникального, что принадлежит только ему и никому больше на этой планете. Это запах дома — того дома, который я потеряла и думала, что никогда не найду снова. Запах безопасности — той безопасности, которой не существовало последние месяцы. Запах того, кем он является на самом деле, когда снимает все свои маски, всю свою защиту, весь свой сарказм и остаётся просто Макаром — испуганным, потерянным, но таким настоящим.