— И ты прости, — отвечаю я, и мои пальцы сжимаются на его рубашке так сильно, что ткань мнётся под моими руками. Как будто я пытаюсь удержать этот момент, схватить его и не дать исчезнуть, спрятать в сейф и никогда не выпускать. — Мы оба были идиотами. Оба были слепы. Оба думали, что гордость важнее счастья. Оба предпочли войну любви, потому что война — это знакомо, а любовь — это страшно.
Он немного отстраняется — ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза, но не настолько, чтобы перестать касаться меня. Его взгляд пронзает меня насквозь, проходит через все мои защиты, все мои стены, все мои страхи, как будто он пытается увидеть всё — все мои тайны, все мои кошмары, всю мою боль, всё то, что я так старательно прятала от всего мира и от него самого.
Его пальцы касаются моей щеки, вытирая слёзы, и я чувствую, как они дрожат. Он боится. Он, Макар, который всегда так уверен в себе, так невозмутим, так чертовски непробиваем — боится. Боится, что это сон, что он проснётся один в своей холодной постели с похмелья от очередной попытки напиться до беспамятства. Боится, что я исчезну, как исчезаю в его кошмарах каждую ночь. Боится, что мы снова начнём воевать, потому что это единственное, что у нас действительно хорошо получается.
— Я не хочу больше воевать, Кира, — говорит он твёрдо, со всей решимостью. Как будто даёт клятву, которую никогда не нарушит, даже если весь мир рухнет. — Я устал быть твоим врагом. Я хочу быть твоим домом. Я хочу только тебя. Только нас. Никакой войны. Никаких баррикад. Только мы.
Я киваю, потому что слова застревают в горле, образуя комок, который невозможно проглотить. Потому что я боюсь, что если заговорю, голос предаст меня, сломается, и всё это окажется сном — очередным жестоким сном, одним из тех, которые преследуют меня месяцами. Что я проснусь одна в своей холодной постели, и он снова будет моим врагом. Что снова начнётся война, потому что мы не умеем иначе.
Он медленно наклоняется и целует меня. Нежно. Медленно. Осторожно. Не так, как на той заправке пол года назад — не от ярости и отчаяния, не от ненависти и страсти, которые граничили с безумием, когда мы целовались как будто хотели уничтожить друг друга. Нет, этот поцелуй — от любви. От чистой, настоящей, неистовой, всепоглощающей любви, которая пробивается сквозь все наши шрамы, сквозь всю нашу боль, сквозь все стены, которые мы так долго и так старательно строили между собой, кирпичик за кирпичиком, обида за обидой.
Я отвечаю на его поцелуй, и это как вернуться домой после долгого, изнурительного путешествия. Мои пальцы впиваются в ткань его рубашки, как будто пытаются удержать этот момент, запечатлеть его в вечности, выгравировать на сердце.
Его руки обхватывают моё лицо, и его пальцы такие нежные, такие осторожные, как будто он боится, что я растаю, испарюсь, окажусь миражом, если он меня не удержит. Мы оба дрожим — от страха, от облегчения, от того, что это реально, это действительно происходит. Как будто мы боимся, что это иллюзия, что мы вот-вот проснёмся и окажемся снова по разные стороны баррикад, снова врагами и снова одинокими.
Он поднимает меня на руки — легко, как будто я ничего не вешу. Я не отпускаю его губы, не желаю прерывать эту связь даже на секунду. Он несёт — нет, мы летим, парим — в мою спальню, и каждый его шаг кажется судьбоносным, как будто мы идём к чему-то большему, чем просто комната. Где всё начинается и всё заканчивается. Где война заканчивается и начинается мир. Где мы наконец-то можем быть честными друг с другом — без масок, без защит, без всего того дерьма, которое мы напихали между собой. Где мы наконец-то можем быть просто собой.
И знаете что? Может быть, мы снова всё испортим. Может быть, завтра мы проснёмся и начнём новую войну. Может быть, мы созданы для того, чтобы разрушать друг друга. Но сегодня — сегодня мы просто сдаёмся. И в этой капитуляции больше мужества, чем было во всех наших битвах вместе взятых.
Мы падаем на кровать — ту самую кровать, в которой я проплакала столько ночей, что удивительно, как она ещё не превратилась в солёное озеро. Не размыкая губ, как будто боимся, что если остановимся хоть на секунду, этот момент лопнет, как мыльный пузырь, и мы окажемся снова в той реальности, где мы враги, где между нами стены и баррикады, где каждое слово — это оружие.
Его тело над моим — тяжёлое, реальное, настоящее, а не призрак из моих лихорадочных фантазий, когда я лежала одна и проклинала себя за то, что всё ещё его хочу. Мои руки обхватывают его шею, и я чувствую напряжение его мышц, учащённый пульс на сонной артерии — он так же напряжён, так же боится, что это иллюзия. Мы наконец-то позволяем себе то, чего хотели так долго, так отчаянно, что это желание пожирало нас изнутри, как медленный яд. То, чего боялись больше, чем всего остального на свете. То, от чего убегали, как от чумы, потому что признать это — значило бы признать поражение, а мы оба слишком горды, слишком упрямы, слишком чертовски глупы.