Он закрывает глаза на секунду, как будто пытается справиться с эмоциями, которые грозят смести его. Когда открывает их снова, они влажные.
— Я думал, что сойду с ума, — говорит он хрипло. — Каждый день просыпался и думал: "Может, сегодня будет легче". А потом видел что-то, что напоминало о тебе — чашку кофе, песню по радио, чей-то смех — и понимал, что нет. Легче не будет. Ни при каких условиях легче не будет.
Он целует меня снова, и на этот раз в этом поцелуе есть что-то отчаянное, дикое, что-то, что говорит громче любых слов: "Я никогда не отпущу тебя. Никогда. Даже если мир рухнет. Даже если мы снова начнём воевать. Даже если ты сама попросишь меня уйти". Его руки обхватывают моё лицо — большие, тёплые, немного шершавые от мозолей — как будто он боится, что я растаю, испарюсь, окажусь очередным жестоким миражом, если он меня не удержит.
Мы сливаемся воедино, и это не просто физическая близость — хотя Боже, как же я хотела этого, этого ощущения его тела, его веса, его тепла. Это нечто большее. Это исцеление — медленное, болезненное, необходимое исцеление всех тех ран, которые мы нанесли друг другу. Это мир после долгой, изнурительной, бессмысленной войны, в которой не было победителей, только жертвы. Это любовь, которая наконец-то пробилась сквозь все слои ненависти, боли и гордости, как росток через асфальт — упрямая, настойчивая, неистребимая.
Его джинсы и мои штаны слетают на пол, присоединяясь к другой нашей одежде — как ненужные оболочки, которые больше не могут нас удерживать, не могут защищать, не могут прятать нас друг от друга. Наши тела наконец-то находят друг друга, и это ощущение такое знакомое и такое новое одновременно — как вернуться в дом после долгого путешествия и обнаружить, что всё изменилось, но в то же время осталось прежним.
Его кожа горячая под моими пальцами — живая, реальная, покрытая мелкими шрамами и следами жизни, которую он прожил без меня. Моя — дрожит под его прикосновениями, как струна, натянутая до предела. Мы оба задыхаемся, наше дыхание смешивается в пространстве между нашими губами, наши сердца бьются в одном ритме — быстром, неровном, отчаянном ритме людей, которые слишком долго были мертвы и наконец-то ожили.
Его губы скользят по моей коже, оставляя след из поцелуев и обещаний — обещаний, которые не нуждаются в словах. "Я никуда не уйду". "Я буду здесь". "Мы справимся". "Больше никакой войны". Мои руки изучают его тело, запоминают каждый изгиб, каждый шрам, каждую царапину, которую оставила эта война — не физические, нет, эти шрамы глубже, они на душе, но я чувствую их под своими пальцами, как будто они материальны. Мы оба знаем, что это не просто близость. Не просто физическая разрядка после месяцев войны. Это нечто большее, нечто почти священное.
Это примирение — с ним, с собой, со всеми теми решениями, которые привели нас сюда. Это капитуляция — полная, безоговорочная капитуляция перед тем, что между нами, перед этой силой, которая сильнее нас обоих. Это наконец-то разрешение быть вместе, без масок, без доспехов, без войны, без ненависти, без всего того дерьма, которое мы использовали, чтобы защититься от боли любви.
В какой-то момент — я не знаю когда, время потеряло значение — он шепчет мне на ухо:
— Если это сон, не буди меня.
И я смеюсь сквозь слёзы, потому что думаю то же самое.
После нашей страсти мы лежим, обнявшись, как два обломка после кораблекрушения, которые наконец-то прибило к одному берегу. Его рука на моей талии — тяжёлая, собственническая, как будто даже во сне он не хочет меня отпускать. Моя голова на его груди, и я слушаю, как бьётся его сердце — теперь медленнее, спокойнее, но всё ещё сильно, всё ещё живо.
Простыни скомканы вокруг нас, как белый флаг, который мы наконец-то подняли. Наши тела влажные от пота, наше дыхание постепенно выравнивается, синхронизируется. Тишина в комнате идеальная — не пустая, мёртвая тишина, которая была раньше. Нет, это наполненная, живая тишина, в которой нет места для войны, для ненависти, для всего того, что разрывало нас на части.
Только мы. Только наше дыхание. Только наши сердца, которые наконец-то бьются в одном ритме, как два барабана, играющие одну мелодию. Только его рука на моей талии и мои пальцы на его груди. Только его запах — смесь пота, секса и того самого одеколона, который я теперь так люблю. Только этот момент, который я хочу заморозить и жить в нём вечно.
— Больше никакой войны, — говорит он, нарушая тишину, и его голос звучит сонно, удовлетворённо. Он целует мою макушку так нежно, что у меня перехватывает дыхание, так нежно, как будто я — самая драгоценная вещь в его жизни. Его голос тихий, но твёрдый, как клятва, которую дают перед алтарём.