Чайник свистит. Я завариваю чай, добавляю лимон.
— Ты встала? — Его голос доносится из коридора, хриплый ото сна.
Я оборачиваюсь. Он уже стоит в дверях, на нём только джинсы, грудь обнажена. Я сглатываю. Ну вот, начинается.
— Да, — говорю я, пытаясь, чтобы голос не дрожал. — Чай завариваю.
Он подходит, обнимает меня сзади, прижимается губами к моей шее. Я замираю. Его губы горячие, дыхание — тоже.
— Доброе утро, — шепчет он.
Мой живот сжимается. Доброе утро. Как будто это обычное утро, как будто мы не враги, как будто между нами не лежит груда битого стекла.
— Доброе, — отвечаю я, поворачиваясь к нему.
Он смотрит на меня, и в его глазах нет ни тени того высокомерия, которое я привыкла видеть. Только усталость. И что-то ещё — нежность? Нет, не может быть. Макар Вересов не умеет быть нежным.
— Ты думаешь о чём-то, — говорит он. Не вопрос, констатация факта.
— Да, — признаюсь я. — О том, как мы до этого дошли.
Он улыбается. Не насмешливо, не язвительно — просто улыбается.
— Я тоже, — говорит он. — Вчера, когда ты открыла дверь... Я думал, ты не серьёзно.
— Я тоже думала, — смеюсь я. — Но всё серьёзно.
— К счастью.
Он берёт чашку, пьёт чай. Мы стоим рядом, плечом к плечу, и это так странно — после всех ссор, криков, ненависти — просто стоять и пить чай.
— Кира, — говорит он внезапно.
— Да?
— Я не знаю, как это делать.
Я смотрю на него, не понимая.
— Что делать?
— Быть счастливым, — отвечает он. — Я не умею. Я умею воевать. Умею ненавидеть. Умею разрушать. Но быть счастливым... — Он пожимает плечами. — Не знаю, как.
Мне хочется обнять его. Но я боюсь. Боюсь, что он отстранится, что это всё игра, что он снова станет тем Макаром, который меня разрушал.
— Мы научимся, — говорю я. — Вместе.
Он кивает. Потом вдруг хмурится.
— Ты думаешь, это будет легко?
— Нет, — честно отвечаю я. — Мы оба слишком упрямые. Будут ссоры. Будут моменты, когда захочется всё разбить. Но мы справимся.
— Почему ты так уверена?
— Потому что мы уже прошли через худшее, — говорю я. — Мы ненавидели друг друга. Мы пытались уничтожить друг друга. И что? Мы здесь. Мы выбрали это. Значит, мы сильнее своей ненависти.
Он смотрит на меня долго. Потом вдруг улыбается — настоящей, широкой улыбкой, которая преображает его лицо.
— Ты удивительная, — говорит он.
— Нет, — качаю я головой. — Просто честная.
— Это и есть удивительное.
Мы пьём чай молча, и этот чёртов фарфоровый сервиз звенит так громко, что я боюсь, он услышит, как дрожат мои руки. Как же это всё абсурдно. Мы сидим на моей кухне, пьём чай, как будто мы — обычная пара, как будто за окном не город, который стал свидетелем всех наших битв, всех наших войн, всех наших попыток уничтожить друг друга. Как будто мы не ранили друг друга тысячу раз, не бросали друг другу слова, как ножи, не пытались вырвать друг у друга сердце и раздавить его под каблуком. Как будто мы не превращали любовь в поле боя, а жизнь — в окопы.
Он поднимает чашку ко рту, и я вижу, как еле заметно дрожит его рука. Ну конечно. Он тоже нервничает. Он тоже боится, что этот хрупкий мир между нами — всего лишь иллюзия, что достаточно одного неверного слова, и мы снова начнём воевать. Мы оба знаем, что это возможно. Мы оба знаем, что достаточно одного взгляда, одной фразы, одного воспоминания о прошлом, и всё рухнет. Всё, что мы так отчаянно пытаемся построить на пепелище нашей войны, превратится в пыль.
— Странно, правда? — спрашиваю я, и мой голос звучит слишком громко в этой тишине, слишком резко, как будто я разбиваю хрупкое стекло, которое мы так старательно пытаемся не трогать.
Он медленно поднимает на меня взгляд. В его глазах — всё та же тень сомнения, всё тот же страх, что я вот-вот скажу что-то, что разрушит этот шаткий мир. Мы оба знаем, что я могу разрушать.
— Что странно? — спрашивает он осторожно, как будто боится, что мой ответ станет тем самым неверным словом, которое всё разрушит.
— Сидеть здесь. — Я делаю жест рукой, обводя кухню, этот стол, эти чашки, этот чёртов чайник, который свистит, как паровоз, когда закипает. — Пить чай. Притворяться, что мы — нормальные люди. Что у нас всё нормально.
Он улыбается. Не своей обычной, холодной, саркастической улыбкой. Не той, что режет, как бритва. Не той, что он надевает, как маску, перед миром. Нет, это улыбка другая — грустная, усталая, почти нежная. Улыбка человека, который наконец-то понял, что притворяться больше не нужно. Улыбка человека, который устал от войны.