— Мы никогда не были нормальными, Кира, — говорит он тихо. — И это, пожалуй, единственное, что во мне не изменилось.
Я смеюсь. Горько. Безрадостно. Потому что он прав. Мы никогда не были нормальными. Мы всегда были слишком... интенсивными. Слишком страстными. Слишком опасными друг для друга. Мы всегда были как огонь и бензин — достаточно одной искры, и всё вспыхивает, сгорает дотла, оставляя после себя только пепел и руины.
— Но мы пытаемся, — говорю я, и мой голос звучит почти умоляюще, как будто я пытаюсь убедить в этом не только его, но и саму себя. — Мы пытаемся быть нормальными. Мы пытаемся не воевать. Мы пытаемся просто... быть.
Он ставит чашку на блюдце. Звук фарфора кажется оглушительным в этой тишине. Как выстрел. Как первый удар в новой войне. Он протягивает руку через стол и касается моей ладони — лёгким, почти невесомым прикосновением, как будто боится, что я отдерну руку. Или что его прикосновение сожжёт меня дотла.
— Мы пытаемся, — соглашается он. — Но это не значит, что у нас не получится.
Я смотрю на его руку на моей ладони. Его пальцы — длинные, сильные, с едва заметными шрамами. Пальцы, которые могли бы сломать меня, но которые сейчас так нежно, так осторожно касаются моей кожи, как будто я — хрупкая, как стекло. Пальцы, которые писали мне те сообщения, которые ранили больше, чем любые ножи. Пальцы, которые касались меня в те редкие моменты, когда мы забывали о войне и просто... были.
— А если не получится? — спрашиваю я, и мой голос дрожит, как лист на ветру. Потому что я знаю ответ. Я знаю, что будет, если не получится. Мы снова начнём воевать. Мы снова начнём ранить друг друга. Мы снова превратимся в тех монстров, которыми были раньше. И я не знаю, переживу ли я это.
— Тогда мы снова начнём, — отвечает он просто. Без драмы. Без театральности. Просто как факт. — Мы всегда начинали заново, Кира. Всегда.
Я закрываю глаза. Потому что он прав. Мы всегда начинали заново. После каждой ссоры. После каждого разрыва. После каждой битвы. Мы всегда возвращались друг к другу, как два магнита, которые не могут не притягиваться, сколько бы их ни разрывали. Мы всегда были обречены друг на друга. Как проклятие. Как судьба. Как та самая любовь, которая разрушает, но не даёт уйти.
— Я не хочу снова начинать, — шепчу я, и слёзы подступают к горлу, как предатели. Потому что я знаю, что мы сделаем это. Мы снова начнём. Мы снова разрушим друг друга. Мы снова превратим любовь в поле боя. Потому что мы не умеем иначе.
— Тогда не будем, — говорит он, и его голос звучит так твёрдо, так уверенно, что я почти ему верю. Почти. — На этот раз мы будем пытаться. На этот раз мы не будем сдаваться при первом же признаке шторма. На этот раз мы будем сражаться не друг с другом, а друг за друга. — Его пальцы сжимают мою руку, как будто он пытается вдавить эти слова в мою кожу, заставить их проникнуть в кровь, в кости, в самую душу. — Потому что я устал, Кира. Я чертовски устал от этой войны. От этой боли. От этого чувства, что я теряю тебя с каждым днём, с каждой ссорой, с каждым невысказанным словом. Я не хочу больше так жить. Эти ссоры сводят меня с ума.
Я открываю глаза и смотрю на него. На его тёмные, пронзительные глаза, в которых столько боли, столько усталости, столько надежды. На его сжатые челюсти, которые выдают напряжение, которое он пытается скрыть. На его руки, которые дрожат, несмотря на всю его силу. И я знаю — он говорит правду. Он действительно устал. Устал так же, как и я. Устал от этой войны, которая не приносит побед, только раны. Устал от этой ненависти, которая на самом деле всегда была любовью, просто слишком страшной, чтобы её признать.
— Я тоже, — шепчу я, и мои пальцы переплетаются с его, как будто пытаются удержать этот момент, этот шанс, эту хрупкую надежду, что на этот раз всё будет по-другому. — Я тоже устала. Устала до костей. Устала до того, что иногда просыпаюсь по утрам и не знаю, кто я без этой войны. Без этой боли. Без тебя.
Он встаёт и обходит стол. Его шаги громкие в тишине кухни, как удары сердца. Он останавливается передо мной, и я вижу, как его грудь поднимается и опускается в быстром, неровном ритме. Он боится. Боится так же, как и я. Боится, что этот шанс — всего лишь мираж. Боится, что я снова оттолкну его. Боится, что мы снова начнём воевать.
Но на этот раз я не отталкиваю его. На этот раз я поднимаюсь и обнимаю его так крепко, как будто пытаюсь вдавить его в себя, сделать частью себя, чтобы больше никогда не потерять. Его руки обхватывают меня в ответ, и я чувствую, как он дрожит — не от холода, не от слабости, а от эмоций, которые он так долго пытался скрыть. От страха. От надежды. От любви, которая всегда была между нами, даже когда мы называли её ненавистью.