— У меня реальные клиенты. Реальные контракты.
— Мелкие, — уточняет он. — Настолько мелкие, что они не стоят моего внимания.
— Тогда зачем вы вообще согласились на встречу?
Он усмехается. Уголок губ приподнимается. Его улыбка становится хищной.
— Любопытство. Хотел посмотреть на женщину, которая осмелилась написать мне семнадцать писем.
Семнадцать. Он считал.
— И что вы увидели?
— То, что и ожидал, — он пожимает плечами. — Амбиций больше, чем возможностей. Упрямство вместо стратегии. И полное отсутствие понимания реального рынка.
— Вы...
— Я что? — он делает шаг ближе.
Я не отступаю. Стою на месте, хотя каждая клеточка моего тела кричит: беги. Но я не бегу. Никогда не убегала.
— Вы высокомерный придурок, который думает, что может оценить чужую работу за три минуты. А ещё вы, наверное, считаете, что ваше мнение — это дар божий для человечества. Ваш взгляд, полный презрения, просто подчёркивает, насколько вы гениальны. Особенно когда он сопровождается этой ухмылкой, от которой хочется разбить что-нибудь о вашу идеально выбритую физиономию.
Его глаза сужаются. Первая эмоция, которую я вижу. Что-то вспыхивает в этих тёмных зрачках. Гнев? Интерес? Не могу понять точно.
— Мне не нужно больше трёх минут, чтобы увидеть очевидное.
— Очевидное?
— Вы не готовы. Ваше агентство не готово. Эта сделка похоронит вас быстрее, чем вы успеете сказать "банкротство".
— Это не ваше дело.
— Вы пришли просить у меня деньги, — напоминает он. — Это как раз моё дело.
— Я не прошу. Я предлагаю.
— Вы просите, — повторяет он жёстко. — И мой ответ — нет.
Пауза. Тишина давит на уши, густая и липкая, как смола. Где-то за окном гудит машина — сигнал рвётся, будто кто-то нажимает на клаксон в припадке бессильной злобы. А в коридоре — шаги: медленные, нарочито неторопливые, словно кто-то специально тянет время, зная, что здесь, в этой проклятой переговорной, мир остановился. И воздух пропитан нетерпением — ещё секунда, и всё взорвётся.
— Хорошо, — говорю я, наконец.
Разворачиваюсь и иду к двери. Каждый шаг даётся с усилием. Ноги ватные. В горле ком. Но я иду. Не бегу. Иду.
— Кира, — его голос останавливает меня у самой двери.
Я оборачиваюсь. Он стоит у окна, спиной ко мне. Широкие плечи. Идеальная осанка.
— Что?
— В следующий раз не тратьте время на людей, которые вам не по зубам.
— А вы в следующий раз не тратьте время на то, чтобы унижать людей, которые пришли с честным предложением. И конечно, ваше величество, я тут исключительно только для того, чтобы слушать ваши гениальные изречения и восхищаться, как ловко вы умеете втаптывать в грязь чужие идеи. Знаете, если бы ваш сарказм и высокомерие могли преобразовываться в энергию, весь этот офис уже давно бы сгорел к чертям — и, честно говоря, никто бы даже не заметил этой потери.
Он оборачивается. Смотрит на меня и в его взгляде что-то меняется. Что-то, что я не могу прочитать.
— Удачи, — бросает он.
Звучит как насмешка.
Я выхожу и закрываю дверь. Тихо. Хотя хочется хлопнуть так, чтобы задрожали стёкла.
Этот мужчина задел меня. Не просто разозлил — задел. Под кожу въелся.
Ненавижу его. Буду ненавидеть вечно. И докажу, что он ошибся.
Коридор длинный. Белые стены. Серый ковёр. Всё стерильное. Холодное. Как он.
Иду к лифту. Нажимаю кнопку. Жду. Секунды тянутся как часы.
Лифт приезжает. Захожу внутрь. Двери закрываются.
И только тогда, когда я остаюсь одна, позволяю себе выдохнуть.
В лифте смотрю на своё отражение в зеркальной стене. Бледное лицо. Сжатые губы. Глаза полные ярости — от ярости, от унижения, от чего-то ещё, чего я не хочу признавать.
Сегодняшний день идеально подходит, чтобы выглядеть как героиня трагического фарса — бледная, с дрожащими руками и взглядом человека, который только что понял, что его самоуважение лежит размазанным по полу переговорной.
А ещё лучше — запечатлеть этот образ на память: вот она, живая иллюстрация к статье "Как превратиться в тень самого себя за один разговор с мудаком в дорогом костюме".
Двадцать восемь этажей вниз. Двадцать восемь этажей, чтобы прийти в себя. Но не хватит и ста.
Даже если я спущусь пешком до самого ада, этого всё равно не хватит, чтобы смыть с себя весь этот вязкий осадок его презрения, которое прилипло сильнее любой грязи.
Двадцать восемь этажей, чтобы осознать, что моё терпение, оказывается, не бездонное — кто бы мог подумать, что у него есть дно, и оно вот-вот прорвётся, заливая всё вокруг кислотой ненависти.