Три часа ночи. Кто, мать твою, звонит в три часа ночи?
Мой палец зависает над кнопкой отклонения. Но что-то — проклятое любопытство или предчувствие — заставляет меня ответить.
— Алло? — голос дрожит. Ненавижу себя за это.
Молчание. Секунда. Две. Я слышу тяжёлое дыхание. Потом голос, который я узнала бы среди тысяч. Низкий. Хриплый. Пьяный.
— Кира.
Господи.
— Вересов? — я сажусь на кровати, включаю ночник. Сердце колотится, как будто я только что пробежала марафон. — Ты... ты пьян?
— Может быть, — он смеётся. Это не его обычный холодный смех. Это что-то другое. Надломленное. Опасное. — А может, просто честен впервые за долгое время.
Я стискиваю телефон. В голове хаос.
— Зачем ты звонишь?
— Не знаю, — выдох. Долгий. Тяжёлый. — Хотел услышать твой голос. Хотел сказать тебе... что ты въелась мне под кожу. Проклятье. Ты — проклятье, Ростовцева.
Что это? Что он несёт?
— Ты сошёл с ума.
— Возможно, — соглашается он слишком легко. — Или ты свела меня. Я вижу тебя везде. Когда закрываю глаза. Когда просыпаюсь. Твоё лицо, твой голос, твоя чёртова уверенность. Ненавижу это. Ненавижу тебя за это.
Моя рука дрожит. Я стискиваю запястье другой рукой, пытаясь остановить дрожь. Не получается.
— Тогда прекрати звонить, — шепчу я. Почему я шепчу? Почему не ору на него?
— Не могу, — признаётся он тихо. Так тихо, что я едва слышу. — Вот в чём проблема. Не могу прекратить думать о тебе. И это меня убивает.
Тишина.
Я слышу его дыхание. Тяжёлое. Неровное. Как будто он только что поднялся на крышу небоскрёба. Или упал с неё.
— Макар...
Его имя вырывается само. Я не хотела его произносить. Не хотела давать ему эту власть — знать, что я помню, как оно звучит. Что оно оставляет горечь и сладость на языке одновременно.
— Забудь этот звонок, — перебивает он резко. Голос снова становится жёстким. Ледяным. Как будто он надел обратно свою броню. — Забудь, что я сказал. Завтра я вернусь к тому, чтобы разрушить твою жизнь. А ты вернёшься к своему безопасному Глебу. И всё будет, как должно быть.
Гудки.
Он бросил трубку.
Я сижу в темноте, телефон всё ещё прижат к уху, как будто я жду, что он позвонит снова. Скажет, что это была шутка. Или кошмар. Или...
Что это было?
Признание?
Угроза?
Оба варианта одновременно?
Мой мозг задыхается от смога, который заполнил голову от шока. Я пытаюсь разобраться в его словах, разложить их по полочкам, найти логику. Но её нет. Есть только хаос.
Он ненавидит меня. Он сказал это. «Ненавижу тебя». Но потом — «не могу прекратить думать». Что это значит? Как можно ненавидеть и думать одновременно? Как можно хотеть разрушить чью-то жизнь и звонить в три часа ночи пьяным?
Я кладу телефон на тумбочку. Руки дрожат.
Почему моё сердце бьётся так, будто я только что пробежала марафон? Почему в груди тепло и холодно одновременно? Почему я не злюсь? Почему вместо ярости — это странное, тягучее чувство, которое я боюсь назвать?
Ложусь обратно. Закрываю глаза. Но за веками вижу его лицо. Тёмные глаза. Шрам на брови. Губы, которые говорят жестокие слова.
«Ты въелась мне под кожу».
Проклятье.
Сон не приходит.
Четыре часа утра. Я всё ещё лежу в темноте, уставившись в потолок. Трещина теперь кажется мне меньшей проблемой, чем то, что творится в моей голове.
Я пытаюсь в мыслях разделить себя на двое.
Вот одна я — шокированная. Она повторяет его слова, пытается найти в них смысл. Она злится. Она хочет перезвонить ему и наорать. Спросить, какого чёрта он себе позволяет. Пьяный звонок в три часа ночи? Серьёзно? Мы что, в сериале про токсичные отношения?
Вот вторая я — разумная. Она говорит: «Кира, забудь. Он пьян. Люди говорят глупости, когда пьяны. Завтра он вернётся к своей обычной жизни с Евой, а ты пойдёшь на ужин с Глебом. Всё будет нормально».
Но есть и третья я. Та, которую я пытаюсь не слушать.
Она шепчет: «А что если он говорил правду?»
Господи, я цепляюсь мозгами за мысли о Глебе, лишь бы не впускать в душу его слова.
Глеб. Ужин завтра. Я должна думать об этом. Планировать. Что надеть? О чём говорить? Может, он ещё что-то расскажет про Дубай. Про своих новых коллег. Про то, как скучал.
Но вместо этого я снова слышу голос Макара.
«Ненавижу тебя за это».
Почему это звучит почти как признание в любви?
Я переворачиваюсь на другой бок. Хватаю вторую подушку, прижимаю к груди. Как будто это поможет заткнуть дыру, которая вдруг образовалась внутри.
Мы воюем. Мы ненавидим друг друга. Он разрушил мою сделку. Я слила на него компромат. Мы враги. Это война. У войны есть правила. И одно из них — не звонить противнику в три часа ночи и не говорить, что он «въелся тебе под кожу».