— Зачем ты это говоришь? — я щурюсь, пытаясь разгадать его лицо в этом тусклом свете.
— Потому что это правда, — пожимает он плечами. — Ты раздражающая, упрямая, безрассудная до идиотизма. Но ты талантлива. И ты единственная, кто не боится со мной спорить.
— Многие бы не побоялись, если бы ты не разрушал их карьеры одним звонком, — парирую я язвительно.
Уголок его губ дёргается. Почти улыбка. Почти.
— Возможно, — соглашается он. — Но ты не сдалась. Другие бы уже давно убежали с поджатым хвостом, открыли кофейню где-нибудь на окраине и забыли про маркетинг. А ты стоишь. Дерёшься. Это... впечатляет.
Я смотрю на него и не понимаю, кто это. Не понимаю, где Макар Вересов — холодный тиран, разрушитель судеб. Передо мной сидит мужчина, который говорит мне комплименты. Искренне. Без иронии. Без яда.
— Ты заболел? — спрашиваю я серьёзно. — Брякнулся где-то башкой? Может, температура?
Он усмехается. Настоящая улыбка, которая доходит до глаз.
— Нет. Просто устал.
— От чего?
— От войны.
Эти слова повисают между нами. Война. Да, именно так это и называется. Мы воюем уже два месяца. Каждая встреча — сражение. Каждое слово — оружие.
— Я тоже устала, — признаюсь я тихо.
Тишина. Он смотрит на меня долго, изучающе. Я не отвожу взгляд. В этом тусклом жёлтом свете его лицо кажется мягче. Усталость в глазах, которую он обычно прячет за маской высокомерия. Морщинки у висков. Он человек. Не монстр. Не тиран. Просто... человек.
— Ты хорошо выступила на форуме, — говорит он неожиданно. — Твоя презентация была лучшей.
— Спасибо, — выдыхаю я. — Но ты тогда смотрел на меня так, будто хотел придушить.
— Хотел, — кивает он честно. — Потому что ты была с ним.
С Глебом. Конечно. Ревность. Я видела, как он сжал бокал в том ресторане.
— А ты был с Евой, — напоминаю я. — Нарочно флиртовал с ней у меня на глазах.
— Ты ревновала?
— А тебе какое дело?
Он усмехается снова, качает головой.
— Знаешь, Кира, мы оба ведём себя как идиоты. Ты ревнуешь меня к Еве, я ревную тебя к Глебу. А сами ненавидим друг друга так, что готовы убить.
— Я тебя не ревную, — говорю я быстро. Слишком быстро.
— Конечно, не ревнуешь, — в его голосе издевательская усмешка. — Так же, как я не ревную тебя. Мы же враги.
— Именно.
— Тогда почему ты чуть не утопила меня в бассейне?
— Потому что ты украл мою Анну!
— А я потащил тебя за собой в воду, потому что ты меня разозлила.
Мы смотрим друг на друга. И вдруг я чувствую, как уголки моих губ предательски дёргаются. Абсурд. Весь этот разговор — абсурд. Мы ругаемся, как дети в песочнице.
— Это смешно, — говорю я.
— Что именно?
— Мы. Эта ситуация. Всё.
Он кивает медленно.
— Да. Смешно. И грустно одновременно.
Лифт молчит. Где-то далеко слышны приглушённые звуки работающих механизмов — нас чинят. Но до конца ещё далеко.
— Расскажи мне что-нибудь, — прошу я неожиданно для себя. — Что-то, чего я не знаю.
— Зачем?
— Потому что нам торчать здесь ещё полтора часа минимум. И я не хочу сидеть в молчании.
Он думает. Долго. Потом отвечает:
— Я боюсь высоты.
Я моргаю.
— Что?
— Боюсь высоты. Всегда боялся. Но мой пентхаус на двадцать пятом этаже. Офис на двадцать восьмом. Знаешь почему?
Я качаю головой.
— Потому что если я буду избегать того, что меня пугает, я никогда не стану сильным. Страх — это слабость. А я не могу позволить себе быть слабым.
Моё сердце сжимается. Это... это больно слышать. Больно понимать, что он живёт в постоянном страхе, чтобы казаться сильным.
— Это ужасно, — говорю я тихо.
— Что ужасного?
— Жить так. В постоянной борьбе с собой.
Он пожимает плечами.
— У меня не было выбора. Когда тебя предают все, кого ты любил, ты учишься не доверять. Не любить. Не привязываться.
— Но это же не жизнь, — возражаю я. — Это существование.
— Может быть, — соглашается он. — Но зато безопасное.
Я смотрю на него и вижу. Вижу впервые. Он не тиран. Он не монстр. Он раненый человек, который прячется за бронёй жестокости, потому что боится быть уязвимым. Как и я.
— Теперь твоя очередь, — говорит он. — Расскажи что-то о себе.
Я думаю. Что я могу рассказать ему? Что не звучало бы слабостью?
— Я боюсь быть брошенной, — говорю я честно. — Отец ушёл, когда мне было двенадцать. Мать умерла, когда мне было двадцать два. Глеб уехал за границу и не вернулся. Все, кого я любила, уходили. Поэтому я научилась не любить. Не привязываться. Держать всех на расстоянии.