Он смотрит на меня долго. В его глазах что-то меняется. Понимание. Узнавание.
— Мы похожи, — говорит он тихо.
— Да, — соглашаюсь я. — Оба раненые. Оба прячемся за злостью.
— И оба воюем, потому что это проще, чем признать правду.
— Какую правду?
Он не отвечает. Просто смотрит. И я понимаю. Понимаю, что он не скажет вслух. Не сейчас. Может, никогда.
Лифт дёргается. Механизмы заработали громче. Ещё минута — и нас освободят.
— Кира, — говорит он вдруг. — Прости.
Я смотрю на него ошарашенно.
— За что?
— За всё. За то, что разрушил твою сделку. За Анну. За войну. За то, что был жесток.
Слова застревают в горле. Я не ожидала услышать от него извинения. Никогда.
— Я тоже, — выдавливаю я из себя. — Я тоже прошу прощения. За компромат. За то, что толкнула тебя в бассейн. За всё.
Он кивает. Лифт дёргается снова, свет мигает. Механизмы заработали в полную силу.
— Мир? — спрашивает он.
— Перемирие, — поправляю я. — Пока перемирие.
Уголок его губ дёргается в почти-улыбке.
— Договорились.
Лифт дёргается ещё раз, но не трогается с места. Свет мигает, снова гаснет, потом включается. Я смотрю на Макара. Он сидит напротив, прислонившись спиной к стене, вытянув ноги. В этом тусклом освещении его лицо выглядит почти мягким. Почти.
— Почему ты такой? — спрашиваю я тихо, прежде чем успеваю остановить себя. — Почему так жесток со всеми?
Он долго молчит. Смотрит в пол, будто ищет там ответ. Потом поднимает глаза на меня.
— Потому что когда-то я был добрым, — говорит он медленно. — Доверчивым. Верил людям. Любил. И меня предали все, кого я любил.
Я жду, не перебивая. Чувствую, что это важно. Что он впервые рассказывает кому-то правду.
— Мать умерла, когда мне было шестнадцать, — продолжает он тихо. — Отец убил её. Его посадили. Я остался один. Строил бизнес с нуля, пахал как проклятый. Потом встретил Еву. Думал, что она любит меня. Сделал ей предложение. А она изменила мне с моим партнёром — Денисом. Ради выгодной сделки. Использовала меня.
Сердце сжимается болезненно. Господи. Я знала про Еву и Дениса, но не знала деталей. Не понимала, насколько глубоко это его ранило.
— Макар... — начинаю я.
— Доброта — это слабость в нашем мире, Кира, — перебивает он. — Я усвоил это болезненно. Если ты открываешь сердце, тебя разрывают на части. Поэтому я закрылся. Стал тем, кто я есть. Жёстким. Безжалостным. Потому что так безопаснее.
Я смотрю на него и вижу. Вижу мальчика, который потерял мать. Парня, которого предал отец. Мужчину, которого использовала невеста. Он не монстр. Он раненое существо, которое научилось кусаться, чтобы его не кусали.
— Это не оправдание, — добавляет он. — Я знаю, что был мудаком. С тобой. С другими. Но я не умею иначе. Не знаю, как.
— Ты умеешь, — говорю я тихо. — Вот сейчас. Ты говоришь со мной. Честно. Без брони. Без злости. Значит, умеешь.
Он смотрит на меня долго. В его глазах что-то мелькает. Надежда? Страх?
— С тобой проще, — признаётся он. — Ты меня не боишься. Не раболепствуешь. Не врёшь. Ты просто... ты.
— Я боюсь тебя, — признаюсь я честно. — Твоей власти. Твоей способности разрушить мою жизнь одним звонком. Но я не позволю страху управлять мной.
— Поэтому ты мне и нравишься, — говорит он неожиданно.
Моя голова опять затягивается дымом. Нравлюсь? Он только что сказал, что я ему нравлюсь?
— Что? — выдыхаю я.
— Ты слышала, — он усмехается. — Не заставляй меня повторять.
— Но... мы враги.
— Были, — поправляет он. — Перемирие, помнишь?
Перемирие. Да. Но мне нравиться это больше, чем перемирие. Это... это опасная территория.
— Макар, — начинаю я осторожно. — Я не понимаю. Ты разрушал мою жизнь. А теперь говоришь, что я тебе нравлюсь?
— Я никогда не хотел разрушить твою жизнь, — качает он головой. — Хотел... разозлить. Заставить обратить на себя внимание. Глупо, да?
— Безумно глупо, — соглашаюсь я. — Ты мог просто подойти и сказать: «Привет, хочешь выпить кофе?»
Он смеётся. Настоящий смех, который я слышу от него впервые. Низкий, глубокий, идущий из груди.
— Представь мою репутацию, — говорит он. — Макар Вересов, который приглашает девушку на кофе. Да это скандал.
— Да уж, — усмехаюсь я. — Лучше разрушить её бизнес. Гораздо романтичнее.
Он качает головой, улыбаясь. И я понимаю — мне нравится видеть его таким. Живым. Настоящим.
— Знаешь, — говорю я задумчиво. — Если бы ты не был таким кретином, мы могли бы... не знаю. Дружить?
— Дружить? — переспрашивает он с усмешкой. — Кира Ростовцева, ты действительно думаешь, что мы можем быть друзьями?
— Почему нет?
Он смотрит на меня долго. Странно смотрит. Так, будто видит что-то, чего я не вижу.