— Привет, — говорю я.
Он оборачивается. Смотрит на меня. В свете фонарей его лицо кажется осунувшимся. Усталым.
— Привет, — отвечает он.
Молчание. Мы стоим, смотрим друг на друга. Ветер треплет мои волосы, сушит губы.
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, наконец.
— Не знаю, — отвечает он честно. — Проезжал мимо. Увидел твою машину. Остановился.
— Зачем?
Он качает головой.
— Не знаю. Наверное, хотел убедиться, что ты... что всё нормально.
— Нормально, — киваю я. — Клиенты довольны. Проект движется. Агентство выживает.
— Хорошо.
Ещё одна пауза. Неловкая. Тяжёлая.
— Макар, — начинаю я. — Что это?
— Что?
— Это. — Я машу рукой между нами. — Лифт. Сообщения. Сейчас. Что происходит?
Он смотрит на меня долго. Потом делает шаг ближе. Ещё один шаг. Мы стоим так близко, что я чувствую тепло его тела сквозь осеннюю прохладу.
— Я не знаю, — говорит он тихо. — Честно. Не знаю, что происходит. Знаю только, что после той остановки в лифте я не могу о тебе перестать думать.
Сердце делает сальто. В голове всё заволакивает густым туманом.
— Макар, мы воевали два месяца, — напоминаю я, отступая на шаг. — Ты разрушал мою жизнь. Я пыталась разрушить твою. Это не просто стереть одним разговором.
— Я знаю, — кивает он. — Поэтому и не знаю, что делать. Раньше всё было просто. Ты — враг. Я — враг. Война. Понятно и логично. А сейчас...
— А сейчас что?
— Сейчас я вижу тебя, — говорит он. — Настоящую. Не противника. Не конкурента. А человека. Раненого, как и я. Прячущегося за злостью, как и я. И это меня чертовски пугает.
Я смотрю на него и понимаю — я чувствую то же самое. Страх. Огромный, парализующий страх перед тем, что между нами что-то меняется. Что война заканчивается. А что будет после войны?
— Я тоже боюсь, — признаюсь я шёпотом.
— Чего?
— Того, что ты снова станешь тираном. Что это всё — игра. Что ты используешь мою слабость против меня.
Он качает головой медленно.
— Нет. Клянусь. Никакой игры. Я просто... устал носить маску. С тобой я могу её снять. Как в том лифте.
Ветер усиливается. Я дрожу — от холода или от его близости, не знаю. Макар замечает, снимает свой шарф, накидывает мне на плечи. Его одеколон с нотками кедра окутывает меня.
— Спасибо, — говорю я тихо.
— Не за что.
Мы стоим молча. Вокруг пустынная парковка, редкие машины, осенний ветер. И мы. Два раненых человека, которые не знают, как перестать воевать.
— Кира, — говорит он вдруг. — Можно я отвезу тебя домой?
Я смотрю на него удивлённо.
— У меня своя машина.
— Я знаю. Но... можно?
Господи. Макар Вересов просит разрешения отвезти меня домой. Как будто мы не враги. Как будто мы... что? Друзья? Больше?
— Хорошо, — говорю я, прежде чем здравый смысл успевает вмешаться.
Мы идём к его чёрному «Мерседесу». Он открывает мне дверь — жест, который удивляет меня больше, чем что-либо сегодня. Сажусь внутрь. Кожаные сиденья, запах дорогого салона, тишина.
Макар садится за руль, заводит машину. Едем молча. Я смотрю в окно, пытаюсь успокоить бешено бьющееся сердце. Он тоже молчит, сжимает руль так, что костяшки пальцев белеют.
— Ты нервничаешь? — спрашиваю я.
— Да.
— Почему?
— Потому что не знаю, как себя вести, — признаётся он. — С врагом просто. А с тобой... сейчас... не знаю.
Я усмехаюсь несмотря на напряжение.
— Можешь вести себя нормально. Как обычный человек.
— А как ведут себя обычные люди?
— Разговаривают. О погоде. О работе. О чём угодно.
Он кивает. Молчание длится ещё минуту. Потом он говорит:
— Холодно стало.
Я фыркаю от смеха. Не могу сдержаться.
— Это твой разговор о погоде?
— Ужасно, да? — он улыбается уголком губ. — Я не умею вести светские беседы.
— Зато умеешь разрушать бизнесы одним звонком.
— Это проще, — соглашается он. — Эмоции не нужны. Только логика и власть.
— А здесь нужны эмоции?
Он смотрит на меня быстро, потом обратно на дорогу.
— Да. И это пугает сильнее всего.
Доезжаем до моего дома слишком быстро. Он паркуется у подъезда, глушит двигатель. Мы сидим в тишине. Я должна выйти. Поблагодарить и уйти. Но не могу заставить себя открыть дверь.
— Кира, — говорит он тихо.
— Да?
— Я могу задать тебе вопрос?
— Спрашивай.
— Ты веришь, что люди могут измениться?
Я поворачиваюсь к нему. Смотрю на его лицо в полумраке салона. Он серьёзен. Уязвим. Настоящий.
— Зависит от человека, — отвечаю я честно. — Некоторые меняются, когда осознают, что старый путь ведёт в никуда. Другие застревают в своих паттернах навсегда. А третьи меняются, но потом возвращаются к прежнему, потому что это безопаснее.