Ева говорит что-то, смеётся. Он кивает, но не улыбается.
И вдруг он поднимает взгляд.
Наши глаза встречаются.
Время останавливается.
Секунда. Две. Вечность.
Его лицо каменеет. Челюсть сжимается. Глаза темнеют — так, что становится страшно. Нет, не страшно. Опасно. Как будто внутри него что-то рвётся, ломается, взрывается.
Он видел. Видел всё. Видел, как Глеб делал мне предложение перед всем залом. Видел, как блеснуло кольцо в свете люстр. Видел, как люди за соседними столиками хлопали в ладоши, улыбались, поздравляли. Видел меня — замершую, как статуя, неспособную вымолвить ни слова.
Ева что-то говорит ему, касается его руки. Её губы двигаются — наверное, спрашивает, что случилось. Но он не слышит. Совсем. Он смотрит на меня, и в его взгляде столько... чего? Боли? Ярости? Отчаяния?
Я не знаю. Не могу понять. Потому что никогда не видела его таким. Даже когда мы кричали друг на друга до хрипоты в его офисе. Даже когда я слила на него компромат. Даже когда мы стояли у бассейна и готовы были разорвать друг друга на части.
Тогда в его глазах был огонь. Ярость. Азарт войны.
А сейчас... сейчас там пустыня. Выжженная земля. Пепел.
Его рука сжимает бокал всё сильнее. Я вижу, как белеют его пальцы. Вижу, как напрягаются мышцы руки. Слышу треск — тонкий, звонкий, как лёд на замёрзшем озере.
Бокал трескается у него в руке.
Прямо посередине. Тонкая паутинка трещин расползается по хрустальному стеклу. Виски выплёскивается на белую скатерть, расползается тёмным пятном. Осколки падают на тарелку с тихим звоном.
— Макар! — Ева вскакивает, хватает салфетку. — Ты порезался!
Он медленно — очень медленно — опускает взгляд на свою ладонь. Кровь. Тонкая красная полоска пересекает его ладонь по диагонали, от большого пальца к мизинцу. Капли падают на скатерть, смешиваются с виски, расплываются розовыми кляксами.
Но он не чувствует боли. Я вижу это по его лицу. Он смотрит на кровь так, будто это не его рука. Будто это чужая кровь. Чужая боль.
А потом снова поднимает взгляд на меня.
И в его глазах столько... чего-то невысказанного, что мне хочется подбежать. Схватить его за руку. Сказать... что?
Что я не сказала "да"?
Что внутри меня всё разрывается на части?
Что я думаю о нём каждую чёртову секунду — когда просыпаюсь, когда засыпаю, когда сижу на переговорах и должна думать о цифрах?
Что ненависть и страсть сплелись в моей голове в такой клубок, что я сама не понимаю, где одно, а где другое?
Официанты суетятся вокруг их столика. Один собирает осколки. Другой промокает салфеткой скатерть. Третий пытается забинтовать руку Макара другой салфеткой. Ева что-то взволнованно говорит, касается его лица своими идеально ухоженными пальцами с красным маникюром.
Он резко отстраняется.
Так резко, что она вздрагивает. Отшатывается. На её лице обида. Непонимание. Страх.
Макар встаёт.
Движение медленное, плавное, но в нём столько сдерживаемой ярости, что я чувствую её даже на расстоянии.
Он бросает на стол пачку купюр — не считая, не глядя. Просто достаёт из кармана бумажник, вытаскивает всё, что там есть, швыряет на мокрую скатерть рядом с осколками.
— Макар, подожди! — Ева хватает его за руку. — Что происходит? Ты меня пугаешь!
Он вырывается. Даже не смотрит на неё. Вообще. Будто её не существует.
Идёт к выходу.
Прямо. Не оборачиваясь. Широким шагом, спина прямая, плечи напряжены.
Проходит мимо меня.
На расстоянии метра. Может, чуть меньше.
Я чувствую запах его одеколона — кедр и что-то ещё, терпкое, древесное, что сводит меня с ума. Чувствую тепло его тела. Слышу его дыхание — неровное, тяжёлое.
Он не останавливается. Не смотрит. Даже не замедляет шаг.
Просто проходит мимо, как мимо призрака. Как мимо пустого места.
И уходит.
Дверь ресторана захлопывается за ним с глухим стуком.
Я стою и не могу пошевелиться. Внутри всё горит. Рушится. Разлетается на куски, как тот бокал в его руке.
Ноги не держат. Руки дрожат. В горле комок размером с кулак.
Ева подбегает ко мне. Её каблуки цокают по мраморному полу — злые, частые удары. Лицо искажено яростью, глаза сверкают ненавистью.
— Довольна? — шипит она прямо мне в лицо. — Ты разрушила ему жизнь, стерва!
— Я? — мой голос звучит странно — хрипло и тихо, как будто я неделю не говорила. — Это я разрушила?
— Ты! — она тычет острым ногтем мне в грудь, прямо над сердцем. — С того дня, как вы встретились на этих чёртовых переговорах, он не может думать ни о ком другом! Я пыталась вернуть его, пыталась заставить забыть тебя, но он... он одержим тобой, мать твою!