— Тогда скажи, — требую я, делаю шаг вперёд. — Скажи правду. Один раз. Без игр, без войны, без всей этой херни. Что ты чувствуешь? Прямо сейчас. Посмотри мне в глаза и скажи.
Тишина. Долгая. Мучительная. И я слышу, как бьётся моё сердце. Как воет ветер.
Потом он делает шаг вперёд. Хватает меня за плечи. Его руки жёсткие, сильные, пальцы впиваются в куртку так, что я чувствую их тепло даже через ткань.
— Я не могу, — шепчет он. Его лицо так близко, что я вижу каждую деталь — шрам на брови, тёмные ресницы, напряжённую линию губ. — Не могу сказать. Потому что если я скажу, то всё изменится. И мы уже не сможем вернуться назад. К войне. К ненависти. К тому, что было понятно и безопасно.
— А сейчас мы можем вернуться назад? — смеюсь я сквозь слёзы, которые наконец прорываются. — Посмотри на нас, Макар. Мы гонялись друг за другом по ночной трассе на бешеной скорости. Мы чуть не разбились. Ты кричишь, что ненавидишь меня. Я кричу, что ты трус. Ты говоришь, что я въелась тебе под кожу. Мы уже давно не можем вернуться назад! Мы перешли эту черту в тот момент, когда ты разрушил мою сделку! Или когда я слила на тебя компромат! Или когда ты пришёл ко мне домой! Или когда позвонил мне пьяный в три ночи! Мы давно не можем вернуться!
Его руки скользят с моих плеч на талию. Притягивают меня ближе. Я упираюсь ладонями ему в грудь, чувствую, как бешено стучит его сердце под рубашкой.
Так же бешено, как моё.
— Я не хочу причинять тебе боль, — шепчет он, и его горячее дыхание на моём лице.
— Уже поздно, — отвечаю я, и мой голос дрожит. — Ты причиняешь мне боль каждый день. Каждым взглядом. Каждым словом. Каждым своим чёртовым вдохом. Каждый раз, когда я вижу тебя с Евой. Каждый раз, когда ты говоришь мне что-то жестокое. Каждый раз, когда я просыпаюсь и первым делом думаю о тебе. Ты причиняешь мне боль просто тем, что существуешь.
Он смотрит на меня. Его глаза тёмные, почти чёрные в свете далёкого фонаря. Зрачки расширены. Его дыхание обжигает моё лицо.
— Кира, — говорит он хрипло. Моё имя его голосом звучит как молитва и проклятие одновременно.
— Что?
— Заткнись.
И он целует меня.
Жёстко. Зло. Отчаянно.
Его губы врезаются в мои с такой силой, что я чувствую, как они сминаются, горят. Руки стискивают мою талию так, что больно, пальцы впиваются в бока даже через одежду. Я на секунду замираю — от шока, от ярости, от того, что это, наконец, происходит.
Он целует меня.
Макар Вересов целует меня.
И я отвечаю на поцелуй.
Впиваюсь в него ногтями через куртку, сжимаю ткань в кулаках, притягиваю его ближе, так близко, что между нами уже нет пространства. Целую его так, будто хочу причинить боль. Может, так и есть. Может, я действительно хочу, чтобы ему было больно — так же больно, как мне все эти недели и месяцы.
Его поцелуй жёсткий, требовательный, властный. Он целует так, будто завоёвывает территорию. Будто ставит метку: моя.
Ну, уж нет, мудак.
Я кусаю его губу. Сильно. До крови. Чувствую, как что-то солёное растекается во рту.
Он стонет — низкий, гортанный звук, который отдаётся где-то внизу живота. Прижимает меня к машине так резко, что я чувствую, как холодный металл впивается в спину даже через куртку. Его тело давит на моё, горячее, твёрдое, тяжёлое. Одна рука в моих волосах — дёргает заколку, распускает их. Вторая скользит под куртку, под свитер, прямо на голую кожу.
Его ладонь горячая. Пальцы грубые. Я вздрагиваю от прикосновения.
— Ты сводишь меня с ума, — шепчет он в мои губы, между поцелуями. Каждое слово его выдыхается прямо мне в рот.
— Взаимно, — выдыхаю я.
Целую его снова. Яростно. Голодно. Руки сами тянутся расстегнуть пуговицы на его рубашке под курткой, хочу коснуться его кожи, хочу оставить следы, хочу, чтобы он помнил это.
Но он перехватывает мои запястья одной рукой, прижимает их к капоту. Жёстко. Властно.
— Не надо, — говорит он хрипло.
— Почему? — задыхаюсь я, пытаюсь вырваться, но его хватка крепкая.
— Потому что если мы не остановимся сейчас, — он целует мою шею, кусает кожу под ухом, — я не смогу остановиться вообще.
Я смотрю на него. Его лицо так близко, что я вижу каждую деталь — каждую морщинку у глаз, каждую ресничку. Губы распухшие, на нижней — капля крови. Глаза тёмные, безумные, зрачки огромные.
Господи, он красивый. Какой же он красивый, когда теряет контроль.
— Может, не надо останавливаться? — шепчу я.
Он замирает. Смотрит на меня. Дышит тяжело, грудь вздымается. Его рука всё ещё держит мои запястья.
— Ты не понимаешь, — говорит он медленно.
— Что я не понимаю?
— Если это случится, — его голос становится ниже, опаснее, — ты будешь моей. Навсегда. Я не отпущу. Никогда. Понимаешь? Я не из тех, кто делится. Не из тех, кто отступает. Ты будешь моей, Кира.