Я смеюсь. Всхлипываю и слёзы катятся по щекам.
— Ты идиот, — говорю я, задыхаясь. — Ты полный идиот, Вересов. Ты не понимаешь? Я уже твоя. С того самого первого дня, когда ты разрушил мою сделку. Когда назвал меня наивной и слабой. Я уже твоя, Макар. Хотя ненавижу тебя за это. Ненавижу всем сердцем.
Его руки отпускают мои запястья. Скользят на моё лицо. Ладони горячие, грубые, мозолистые — руки человека, который не привык к нежности.
— Я тоже тебя ненавижу, — шепчет он, его большие пальцы скользят по моим скулам.
— Ложь.
— Правда.
— Ложь, — повторяю я упрямо. — Ты не ненавидишь меня. Ты боишься меня. Боишься того, что я заставляю тебя чувствовать. Боишься, что потеряешь контроль. Боишься, что я разрушу все твои стены и доберусь до того, что ты прячешь внутри.
Его большие пальцы стирают слёзы с моих щёк. Медленно. Нежно. Так нежно, что это ранит больше, чем любая жестокость.
— Может быть, — соглашается он тихо. — Но это не меняет того факта, что ты разрушаешь меня. По кирпичику. День за днём. Каждым взглядом. Каждым словом.
— А ты меня, — шепчу я.
Мы стоим так — прижатые друг к другу, дышим одним воздухом. Его лоб касается моего. Глаза закрыты. Вокруг ночь, холод, пустая трасса, заброшенная заправка. Но я не чувствую холода. Я чувствую только его. Его тепло. Его запах. Его дыхание на моих губах.
Потом он снова целует меня. Медленно на этот раз. Нежно. Осторожно, будто я что-то хрупкое, что можно сломать. И это хуже, чем жёсткость. Потому что нежность ломает последние стены. Потому что от нежности невозможно защититься.
Я отвечаю на поцелуй, руки скользят ему на шею, пальцы зарываются в волосы на затылке — мягкие, густые. Он прижимается ближе, его сердце бьётся в такт моему — бешено, неровно.
Господи, как же хорошо.
Как же больно.
Как же неправильно.
Его руки скользят по моей спине, одна останавливается на талии, другая ныряет под свитер, касается голой кожи. Я вздрагиваю, но не отстраняюсь. Его ладонь обжигает.
Потом — резко — меня накрывает волной ярости. Холодной. Отрезвляющей.
Что я делаю?!
Что мы делаем?!
Он разрушил мою жизнь! Уничтожил мой бизнес! Он сказал, что я ему не нужна! Он с Евой! Я с Глебом! У меня есть его предложение с кольцом, ради всего святого! Предложение! От мужчины, который меня любит!
Это безумие.
Я резко отталкиваю его. Он отступает, смотрит на меня непонимающе.
— Это ничего не значит, — задыхаюсь я. — Ты слышишь? Ничего!
— Кира...
— Нет! — кричу я. — Это был просто поцелуй! Просто... адреналин! Просто безумие! И ничего больше!
Он смотрит на меня. Вытирает кровь с губы тыльной стороной ладони.
— Продолжай врать себе, — говорит он тихо.
— Это не ложь!
— Ложь, — повторяет он. — Такая же ложь, как твоё "я тебя ненавижу". Ты можешь врать мне, Кира. Но не ври себе.
— Заткнись, — шепчу я.
— Ты любишь меня, — говорит он. — Признай это. Хотя бы раз.
— Иди к чёрту!
— Скажи.
— Нет!
— Кира...
— Я сказала нет! — ору я. — Я не люблю тебя! Я тебя ненавижу! Ты разрушил мою жизнь! Ты уничтожаешь мой бизнес! Ты играешь со мной как с игрушкой! И ты думаешь, я тебя люблю?! Да ты совсем одурел!
Я разворачиваюсь, иду к своей машине. Руки трясутся так, что я едва могу открыть дверь.
— Беги, — слышу его голос за спиной. — Беги, Кира. Как всегда. Потому что ты тоже трусиха. Такая же, как и я.
Я останавливаюсь. Сжимаю кулаки.
— Я не трусиха.
— Тогда обернись. Посмотри на меня. И скажи в глаза, что ничего не чувствуешь.
Я стою. Не оборачиваюсь. Потому что не могу. Потому что если обернусь, если посмотрю на него, то я сломаюсь окончательно.
— Я выхожу за Глеба, — говорю я, и мой голос дрожит. — Завтра я скажу ему "да". И мы поженимся. И ты забудешь обо мне.
— Никогда, — шепчет он.
— Придётся.
Я сажусь в машину. Захлопываю дверь. Завожу двигатель. Руки едва держат руль.
Смотрю в зеркало заднего вида. Он стоит там — у своей машины, под светом фонаря, смотрит мне вслед. Снег начинает падать, оседает на его волосах, на плечах.
Не плачь. Не смей плакать.
Давлю на газ. Уезжаю.
В зеркале вижу: он всё ещё стоит. Смотрит. Не двигается.
Чёрт.
Чёрт.
Чёрт.
Слёзы. Они не катятся. Они горят. Жгут щёки, как кислота, оставляя после себя дорожки из стыда и бессилия. Одна капля. Вторая. Потом — прорыв плотины. Я давлюсь ими, кашляю, смеюсь сквозь всхлипы, потому что какая же я идиотка.
Лицо мокрое от слёз. Я вытираю его рукавом, но они льются снова. Как из сломанного крана. Как из раны, которую не заткнуть.
Почему?
От ярости — потому что он прав. Этот ублюдок всегда прав. Даже когда врёт. Даже когда ломает мне жизнь. Он видит меня насквозь, как рентген, а я? Я до сих пор думала, что могу врать себе. Думала, что если повторю "я его ненавижу" достаточно раз, то поверит не только Глеб, но и моё чёртово отражение в зеркале.