Я быстро захлопываю коробку.
— Ничего. Ерунда.
Но весь остаток дня эта записка не даёт мне покоя. Что он имел в виду? Какую правду?
Вечером еду домой, где снег уже улёгся толстым, идеально белым слоем, превратив город в декорацию к новогодней открытке — видимо вселенная решила, что моей жизни не хватает иронии. Фонари отражаются в сугробах, создавая иллюзию уюта, но мне сейчас не до иллюзий. Мне не до сказок, где принцы целуют принцесс, а злодеи остаются за кадром. Моя сказка больше похожа на триллер, где злодей и принц — один и тот же человек, а принцесса уже давно забыла, как не ненавидеть.
Поднимаюсь в квартиру, где тишина встречает меня как старый знакомый, который знает все мои секреты. Снимаю пальто, бросаю его на стул — пусть висит, как символ моей жизни: аккуратная снаружи, но внутри — сплошной бардак из раскалённых нервов. Включаю свет, и лампочка мигает, будто предупреждает: "Осторожно, впереди эмоциональный обвал". Спасибо, лампочка, я и сама знаю.
Иду на кухню, где чайник выглядит, как последний оплот нормальности. Набираю воду, включаю, смотрю, как она начинает нагреваться — медленно, методично, как будто время решило подыграть моему внутреннему хаосу. Пытаюсь успокоиться, но мысли крутятся, как бельё в стиральной машине на режиме "максимальный отжим": Макар, Глеб, Ева, предложение, поцелуй, ненависть, любовь — всё перемешалось в один большой клубок, который никак не хочет распутываться. Чайник свистит, будто сигнализирует: "Всё, хватит, пора признаться себе в том, что ты чувствуешь". Да, чайник, ты прав. Но я ещё не готова.
Выключаю чайник, и в эту же секунду — как по заказу, как в плохом сериале — звонит телефон. Неизвестный номер светится на экране, мигает, требует внимания.
Обычно я не хочу отвечать на такие звонки. Обычно я просто сбрасываю или блокирую. Но сегодня что-то заставляет меня нажать на зелёную кнопку. Интуиция? Предчувствие? Или просто желание услышать хоть что-то, что отвлечёт от мыслей о нём?
— Алло? — говорю я осторожно.
— Это я, — голос Евы Лариновской вырывается из трубки, как ледяная игла. Холодный, насмешливый, полный яда. — Не вешай трубку.
Моя рука инстинктивно тянется сбросить вызов, каждая клеточка тела требует прекратить этот разговор немедленно. Я готова швырнуть телефон в стену, но любопытство берёт верх. Проклятое, мучительное любопытство.
— Что тебе нужно? — цежу я сквозь зубы, стараясь, чтобы голос звучал максимально равнодушно.
— Поговорить. Как женщина с женщиной. — Она смеётся, и этот смех похож на скрежет ногтей по стеклу. — У нас ведь так много общего, не находишь?
— Сомневаюсь, — бурчу я.
— Да что ты? — В её голосе столько удовольствия, что меня начинает мутить. — Макар, например. Макар сегодня пришёл ко мне. Весь такой разбитый, несчастный, с забинтованной рукой. Знаешь, что он сказал?
Сердце проваливается куда-то вниз, в желудок, дальше, проваливается в какую-то пропасть. Дыхание перехватывает. Руки немеют.
Он пошёл к ней. Сразу после того, как ушёл от меня.
— Мне всё равно, — лгу я, и даже самой себе не верю.
— Врёшь, — констатирует Ева с таким удовольствием, будто только что выиграла в лотерею. — Врёшь так очевидно, что даже смешно. Ты думаешь, я не слышу, как у тебя голос дрожит? Как ты задержала дыхание, когда я сказала, что он был у меня?
Чёрт. Эта сука знает, куда бить.
— Ева, если ты позвонила, чтобы потешить своё раненое эго, то извини, но у меня нет времени на твои дешёвые мыльные оперы. Так что, если у тебя есть что-то дельное, говори. Если нет — бери свой маникюр и иди разыгрывать драмы в другом месте.
— О, это не мыльная опера, дорогая. — Она явно наслаждается моментом, смакует каждое слово. — Это правда. Горькая, неприятная правда. Он сказал, что всё кончено. Что больше не хочет ни войны, ни мести. Что устал от всего этого. — Пауза, которая тянется вечность. — И знаешь, что самое смешное? Он упомянул тебя.
Мой мозг начинает клинить так, что невозможно собрать мысли в кучу.
— Что именно он сказал? — спрашиваю я, ненавидя себя за этот вопрос, за то, что не могу просто бросить трубку и забыть.
— Да? Теперь тебе интересно? — Ева хихикает, и этот звук вызывает желание врезать ей по лицу. — Он сказал... — она делает паузу для драматического эффекта, сука, — что ты единственная, кто заставляет его чувствовать себя живым. Что все эти месяцы он чувствовал что-то, только когда вы ругались, воевали, ненавидели друг друга. Что рядом со мной ему скучно. Скучно, Кира! Можешь себе представить?
Голос Евы становится жёстче, теряет эту наигранную сладость, обнажая настоящую боль и злость.
— Поздравляю, Кира. Ты победила. Забрала у меня мужчину, которого я любила. Мужчину, за которого я боролась. Забрала, даже не пытаясь.