Лифт ползёт вверх медленно, как издевательство. Как специально. Каждый этаж — вечность. Музыка играет приятная, расслабляющая. Хочется разбить эту колонку. Двадцать шестой. Двадцать седьмой. Двадцать восьмой.
Господи, ну давай же. Давай быстрее!
Двери, наконец, открываются. Перед глазами — роскошная приёмная, огромные окна в пол, мраморный пол, отполированный до блеска, в котором отражается хрустальная люстра. За столом секретарша, молодая, аккуратная, в дорогом костюме. Красивая. Конечно, красивая. Он бы не взял себе некрасивую секретаршу.
— Здравствуйте, у вас назначена встреча? — начинает она, вставая из-за стола, натягивая улыбку на накрашенные губы.
Но я иду мимо. Не останавливаюсь. Даже не замедляюсь.
— Стойте! Вы не можете туда! — голос её становится выше, паникующим. — У господина Вересова совещание!
Могу. Ещё как могу. Попробуй, останови меня, кукла.
Я распахиваю дверь его кабинета с такой силой, что она ударяется о стену с глухим стуком. Где-то сзади секретарша вскрикивает. Плевать.
Макар сидит за массивным столом из тёмного дерева, разговаривает по телефону. Перед ним лежат какие-то документы, график на экране компьютера. Он поднимает голову, видит меня — и в его глазах что-то вспыхивает.
Не страх. Не удивление. Удовлетворение? Предвкушение?
Этот мудак ждал этого представления. Он знал, что я приеду. Знал, что не смогу сдержаться. Он рассчитывал на это.
— Перезвоню, — бросает он в трубку спокойным, деловым тоном и кладёт телефон на стол. Медленно. Неторопливо. Как будто у него полно времени. Как будто перед ним не стоит взбешённая до крайности женщина, готовая его придушить. — Кира Даниловна. Какая неожиданность.
— Неожиданность?! — и мой голос дрожит от ярости, срывается. — Неожиданность?! Да ты же, сукин сын, специально это устроил! Ты сволочь. Законченная, продажная сволочь без капли совести!
Он откидывается в кресле, скрещивает руки на груди. Смотрит на меня так, будто я — любопытная букашка под микроскопом. Изучающе. Оценивающе. С лёгким интересом в тёмных глазах.
— Присаживайтесь, — предлагает он, кивая на кресло напротив. — Поговорим как цивилизованные люди.
— Цивилизованные?! — смеюсь я, и смех этот звучит истерично даже для меня самой. — Ты мне про цивилизованность говоришь?! Тот, который только что разрушил чужую жизнь ради забавы?! — Я не собираюсь сидеть! — кричу я, подходя к столу быстрыми шагами. Упираюсь ладонями в столешницу, наклоняюсь к нему. — Зачем ты это сделал? Объясни мне! Тебе нужен был этот инвестор? Твой фонд и так плавает в деньгах! У тебя контрактов на миллиарды! Зачем?!
Макар молчит секунду. Смотрит на меня невозмутимо. Потом встаёт, медленно, не спеша. Обходит стол. Останавливается в метре от меня. Высокий, широкоплечий, в безупречном костюме, который стоит наверняка как моя годовая зарплата. Лицо жёсткое, точёное, глаза тёмные, как ночь. Как бездна.
— Нет, — говорит он спокойно, слишком спокойно для этой ситуации. — Мне не нужен был этот инвестор. Мне вообще не нужны его деньги.
— Тогда зачем?! — почти кричу я. — Какого чёрта ты влез?!
— Хорошо, давай на ты. — Он делает шаг ближе. Теперь между нами меньше метра. Я чувствую запах его дорогого одеколона — кедр, что-то пряное. Вижу шрам на его левой брови. Вижу, как напрягается челюсть.
— Мне нужно было показать тебе, кто здесь главный, — произносит он каждое слово чётко и весомо. — Кто контролирует ситуацию. Кто решает, кому жить, а кому умирать в этом городе.
Слова эти ударяют меня, как пощёчина. Нет, как удар кулаком в солнечное сплетение. Я стою, смотрю на него, и не могу поверить в то, что слышу. Не могу поверить, что человек может быть настолько... настолько...
— Ты... ты... — слова застревают в горле, душат меня. — Ты просто... Господи, да кто ты такой?! Кто ты такой, чтобы решать за других?!
Я хватаю со стола первое, что попадается под руку — толстую папку с документами — и швыряю в него изо всех сил. Бумаги разлетаются по кабинету, как белые птицы, планируют вниз, шуршат. Какой-то лист падает ему на плечо.
Макар даже не вздрагивает. Стоит, смотрит на меня, и на губах его играет лёгкая, едва заметная усмешка. Как будто ему забавно. Как будто он смотрит комедию.
— Чувствуешь себя лучше? — спрашивает он насмешливо, и в голосе столько презрения, что хочется его ударить. — Выпустила пар?
— Заткнись, — шепчу я сквозь зубы. — Просто заткнись, пока я не наделала глупостей.