Он смотрит прямо на меня. Только на меня. Игнорируя весь зал, всех гостей, даже Еву рядом.
— За безопасный выбор, Кира, — произносит он тихо, но так, что я слышу каждое слово, каждую букву. — Поздравляю.
Он выпивает залпом, запрокидывая голову. Ставит бокал на стол так резко, что тот трескается. Звук разбитого стекла эхом разносится по залу, громкий в наступившей тишине.
Что-то внутри меня тоже трескается. Тонкая, последняя нить, которая ещё держала меня вместе.
Ева тянет его за руку, её лицо перекошено от злости.
— Макар, идём, — шипит она, её голос наполнен раздражением и чем-то ещё. Страхом? — Немедленно.
Но он не двигается. Стоит, смотрит на меня. Ждёт.
А я больше не могу. Не могу сидеть, улыбаться, делать вид, что всё нормально.
Вскакиваю из-за стола так резко, что стул опрокидывается назад с грохотом, падает на пол.
— Как ты смеешь?! — мой голос срывается на крик, разрезая тишину.
Зал замирает. Все смотрят на меня. На него. На нас двоих, как на театральное представление.
Глеб хватает меня за руку, пытается удержать.
— Кира, успокойся... — его голос мягкий, успокаивающий, но я не слушаю.
Но я не слышу. Не могу слышать ничего, кроме звона в ушах. Вся ярость, вся боль, всё то, что я копила месяцами, старательно пряча за улыбками и вежливостью, вырывается наружу, как лава из вулкана.
— Ты приходишь сюда, — я делаю шаг к нему, голос дрожит от ярости, руки сжаты в кулаки, — на мою помолвку, и смеешь...
— Смею что? — Макар поворачивается ко мне полностью, и в его глазах вспыхивает огонь. Наконец-то. Наконец-то он сбрасывает маску. — Поздравить тебя? Пожелать счастья? Разве это не принято на таких мероприятиях?
— Ты издеваешься! — кричу я, и мне плевать на гостей, на их шёпот, на светские приличия, на всё. — Ты прекрасно знаешь, что ты...
— Кира, пожалуйста, — Глеб пытается увести меня, взять за руку, его голос мягкий, умоляющий. — Не надо. Не здесь.
Но Макар делает шаг ближе. Ближе ко мне, игнорируя Еву, которая шипит что-то ему в спину.
— Что, Ростовцева? — его голос низкий, опасный, как рычание зверя. — Правда режет глаза? Слишком больно слышать то, что ты сама прекрасно знаешь?
— Какая правда?! — я почти задыхаюсь от злости, от боли, от всего этого кошмара. — Что ты прав? Что я выбрала не то? Что я должна была выбрать тебя?!
— А разве нет? — он смотрит на меня так, будто видит насквозь, видит все мои страхи, всю ложь, всё притворство. — Ты выбрала безопасность. Комфорт. Человека, который не заставит тебя чувствовать. Который не заставит тебя гореть и задыхаться.
— Заткнись, — шепчу я, и слёзы жгут глаза, угрожая пролиться. — Заткнись немедленно.
— Я поздравляю тебя, — продолжает он безжалостно, не останавливаясь. — С тем, что ты получила именно то, чего хотела. Спокойную жизнь. Без войн. Без боли. Без этого чёртового огня, который сжигал нас обоих.
Пауза. Долгая, тяжёлая.
— Без любви.
Последние два слова он произносит так тихо, что их слышу только я. Только для меня.
И они убивают меня. Прямо здесь, прямо сейчас, на глазах у пятидесяти человек.
Я стою, не в силах пошевелиться. Ноги будто вросли в пол. Слова застревают в горле комом, который невозможно проглотить, невозможно выплюнуть.
Макар смотрит на меня последний раз. Долго. Так долго, что секунды растягиваются в вечность. Так, будто запоминает каждую черту моего лица. Или прощается навсегда.
— Будь счастлива, Ростовцева, — говорит он тихо, и в его голосе нет сарказма. Нет злости. Нет яда. Только усталость. Бесконечная, выжигающая, смертельная усталость человека, который устал воевать.
Он разворачивается и уходит. Медленно. Не оглядываясь.
Ева семенит за ним на каблуках, её красное платье мелькает, как пятно крови. Она бросает на меня торжествующий взгляд через плечо — мол, видишь, он мой, он уходит со мной, а ты остаёшься здесь со своим безопасным выбором.
Дверь закрывается за ними с глухим щелчком.
И я стою посреди зала, в белом платье, с кольцом на пальце, которое внезапно кажется свинцовым, в окружении пятидесяти гостей, которые смотрят на меня с жалостью, с любопытством, с осуждением. Кто-то шепчется, прикрывая рот рукой. Кто-то отводит взгляд, делая вид, что не видел скандала.
Поздравляю, Кира, наконец-то ты прибыла на самую конечную станцию "Пробитое дно". Дальше только ад.
— Кира, — Глеб подходит, берёт меня за плечи осторожно, как будто боится, что я сломаюсь. — Всё в порядке. Просто... забудь о нём. Он не стоит того.
Я киваю. Механически. Как заводная кукла, у которой сломался механизм.
— Идём, присядь, — он ведёт меня обратно к столу, поддерживая под локоть.