Гости начинают шептаться громче. Волна пересудов прокатывается по залу, как цунами.
— Что это было?
— Она его знает?
— Какой скандал...
Кто-то неловко смеётся, пытаясь разрядить обстановку. Кто-то делает вид, что ничего не произошло, уткнувшись в тарелку. Кто-то откровенно злорадствует — всегда найдутся те, кому чужая боль доставляет удовольствие, да ещё и под хорошую закуску.
Я сажусь на стул, который кто-то уже поставил обратно. Руки дрожат так сильно, что я прячу их под стол, сжимаю кулаки до боли, до белых костяшек. Ногти впиваются в ладони, но я почти не чувствую.
Дарья подходит быстро, наклоняется ко мне, её лицо полно беспокойства.
— Ты держишься? — шепчет она, и в её голосе столько тревоги, что хочется расплакаться прямо здесь. — Кир, скажи что-нибудь.
— Да, — отвечаю я, и мой голос звучит чужим, плоским, мёртвым. — Всё нормально.
Вру. Снова вру. Всё ненормально. Всё катится в бездну.
Она сжимает мою руку так сильно, что мне больно, но ничего не говорит. Что тут скажешь? Какие слова подобрать к этому цирку?
Игорь тянет её обратно к столу, и она уходит, оглядываясь на меня.
Глеб рядом. Он улыбается гостям натянуто, пытается вернуть атмосферу праздника, спасти то, что ещё можно спасти. Кто-то произносит ещё один тост — за любовь, за семью, за будущее. Слова размытые, бессмысленные. Музыка играет снова, но теперь она звучит фальшиво, как расстроенное пианино.
А я сижу и смотрю в пустоту. На стену, на свечи, на белые розы, которые вдруг кажутся похоронными.
Вечер испорчен. Безнадёжно, окончательно, бесповоротно испорчен.
Но хуже всего то, что его слова засели в мою голову, как заноза. Глубоко, остро, невыносимо.
Безопасный выбор.
Без любви.
Я пытаюсь улыбаться. Натягиваю улыбку, как маску. Отвечаю на поздравления тех, кто ещё осмеливается подойти. Целую Глеба для фотографий, и его губы кажутся холодными, чужими.
Всё правильно. Всё как надо. Всё как в инструкции к идеальной помолвке.
Но внутри меня пустота. Чёрная дыра, которая засасывает всё — радость, надежду, саму жизнь.
Потому что он прав.
Господи, он чертовски прав.
Я выбрала Глеба не потому, что люблю его. Не потому, что не могу без него дышать. Не потому, что он — моя вторая половинка.
Я выбрала его, потому что с ним безопасно. Потому что он не заставляет моё сердце колотиться так, что, кажется, оно вот-вот вырвется из груди. Потому что с ним не нужно воевать, не нужно кричать до хрипоты, не нужно разбивать вдребезги всё вокруг.
Потому что с ним я не чувствую.
Совсем.
Ничего.
А Макар... Господи, с ним я чувствовала всё. Абсолютно всё. Слишком многое. Так много, что казалось — я схожу с ума. Ярость, страсть, ненависть, желание — всё сплеталось в один обжигающий клубок, который сжигает изнутри.
С ним хотелось кричать, ломать, убегать куда глаза глядят.
И я убежала.
К Глебу. К спокойствию. К предсказуемости. К жизни без бурь, без ураганов, без этого чёртового огня.
К жизни без него.
К жизни без любви.
— Ты точно в порядке? — снова спрашивает Глеб, наклоняясь ко мне. Его глаза полны беспокойства, заботы. Он хороший человек. Слишком хороший для меня. — Может, нам уйти? Ты бледная.
— Да, — отвечаю я, и это самая большая, самая циничная ложь, которую я когда-либо говорила. — Всё отлично.
Он гладит меня по спине успокаивающе, и я хочу закричать. Хочу сказать ему правду. Хочу признаться, что совершила ошибку. Что это всё — огромная, чудовищная ошибка.
Но молчу. Потому что я трусиха. Потому что боюсь.
Вечер тянется бесконечно долго. Каждая минута — пытка на медленном огне. Каждая улыбка — маска, которая становится всё тяжелее, всё удушливее, врастает в лицо.
Наконец гости начинают расходиться. Один за другим они подходят, прощаются, желают счастья тем же фальшивым голосом.
— Будьте счастливы!
— Какая чудесная пара!
— Скоро на свадьбу!
А я киваю, благодарю, обнимаю, играю свою роль до конца.
И всё время думаю об одном. Только об одном.
О том, что он ушёл. Просто взял и ушёл. Навсегда.
О том, что это конец. Настоящий, окончательный конец нашей войны.
О том, что я сделала выбор, и теперь мне придётся с ним жить. До конца своих дней.
Глеб отвозит меня домой. Мы едем в тишине по ночному городу. Фонари мелькают за окном. Он не задаёт вопросов, не пытается разговорить меня, не лезет в душу. Деликатный. Тактичный.
Идеальный.
Чужой.
— Отдыхай, — говорит он, целуя меня в лоб у порога моей квартиры. — Завтра всё будет лучше. Обещаю.
Я киваю, захожу внутрь, закрываю дверь.
Щелчок замка звучит как приговор, как контрольный выстрел.