— Кира...
— Нет, — перебиваю я. — Дай мне договорить. Потому что если я не скажу сейчас, то никогда не скажу. Ты разрушил меня. Полностью. Я больше не знаю, кто я такая. Не знаю, чего хочу. Не знаю, как жить дальше. И самое ужасное, что я не хочу, чтобы ты это исправил. Я хочу оставаться разрушенной. Потому что это единственное, что связывает меня с тобой.
Тишина. Я слышу, как он дышит — тяжело, прерывисто.
— Спокойной ночи, Макар, — говорю я, потому что если не положу трубку сейчас, то не положу никогда.
— Спокойной ночи, Кира, — отвечает он, и в его голосе столько нежности, что я едва не роняю телефон.
Я бросаю телефон на диван. Он отскакивает, падает на пол со стуком. Экран мигает — входящий звонок. От него. Конечно, от него. Я не поднимаю. Зачем? Всё уже сказано. Всё уже разрушено.
Ложусь на бок, подтягиваю колени к груди, словно пытаюсь защититься от самой себя. Плачу. Не знаю, сколько времени проходит. Может, минуты. Может, часы. Мир сужается до этой комнаты, до этого момента, до этих слов, которые теперь навсегда останутся между нами.
«Я тоже».
Они эхом отдаются в голове. Они не дают уснуть. Они преследуют меня, как проклятие.
Господи, что я наделала?
Я не должна была звонить. Не должна была признаваться. Не должна была слушать его ответ. Должна была сидеть тихо, пить своё вино, ждать Глеба, играть в счастливую невесту.
Но я сделала.
И теперь всё изменилось. Теперь я знаю, что он чувствует то же самое. Что мы оба тонем в этом болоте, и ни один из нас не протянет руку, чтобы спасти другого.
Потому что мы трусы.
Потому что так проще.
Потому что правда слишком страшна.
Я знаю, что завтра утром я проснусь с головной болью. Я знаю, что буду пытаться убедить себя, что это было ошибкой, что это ничего не значит, что вино говорило за меня. Но сейчас, в этой тишине, в этом мраке, я знаю правду.
Я люблю его.
И это разрушает меня медленнее, чем любая болезнь. Это выжигает меня изнутри, оставляя только пепел.
В квартире пахнет вином и одиночеством. На столе стоит пустая бутылка, рядом — недопитый бокал с отпечатком моей помады. За окном мигают огни города, но они кажутся далекими, чужими, будто существуют в другой реальности, где люди не звонят посреди ночи тем, кого должны ненавидеть.
Я встаю, качаясь — мир плывёт перед глазами. Иду на кухню, цепляясь за стены. Наливаю воды из-под крана. Пью, обжигаясь холодом, и вода течёт по подбородку, но мне всё равно. Возвращаюсь в гостиную, сажусь на диван. Телефон лежит на полу, экран потух.
Я не поднимаю его.
Я знаю, что если возьму его в руки, то снова наберу его номер. И снова услышу его голос. И снова услышу эти два слова. И снова разрушу последние остатки того, что держит меня на плаву.
Но я не могу не думать о нём.
О том, как он сказал: "Я тоже".
О том, как его голос дрожал.
О том, что он тоже боится.
О том, что мы оба загнали себя в угол, из которого нет выхода.
— Ты знаешь, что это ничего не меняет, — говорю я вслух, будто он может услышать меня сквозь расстояние, сквозь тишину. — Мы всё равно враги. Всё равно чужие. Всё равно слишком сломанные, чтобы быть вместе.
Но слова звучат фальшиво. Даже для меня. Особенно для меня.
Я знаю, что это не так.
Мы не враги.
Мы — два человека, которые слишком долго воевали, чтобы признать, что война давно закончилась. Что мы просто прячемся за баррикадами, которые сами себе построили. Что мы боимся выйти на открытое пространство, потому что там нас ждёт что-то страшное.
Правда.
И что осталось только это.
Только мы.
Два идиота, которые не могут ни быть вместе, ни отпустить друг друга.
Я ложусь на диван, укрываюсь пледом и засыпаю с мокрыми от слёз щеками, с его голосом в голове, с его словами, которые обжигают сильнее любого вина, любой правды.
"Я тоже".
И я знаю, что утром всё будет по-другому.
Утром я проснусь, выпью кофе, приму душ. Напишу Глебу милое сообщение. Улыбнусь своему отражению в зеркале. Надену маску, которую ношу каждый день.
Но сейчас, в этой тишине, в этом мраке, пропитанном винными парами и отчаянием, я знаю одно:
Что-то изменилось.
Что-то сломалось.
Что-то внутри меня навсегда перестало быть прежним.
И это пугает меня больше всего.
Потому что теперь я знаю, что он чувствует то же самое.
И мы оба ничего с этим не сделаем.
Потому что мы трусы.
Потому что так безопаснее.
Потому что любовь — это страшно.
А мы оба боимся.
Я просыпаюсь от собственного крика. Горло болит, как будто я орала часами напролёт, как будто пыталась выкинуть все эти месяцы молчания разом. В комнате темно, только тусклый, безжизненный свет от уличных фонарей просачивается сквозь шторы, рисуя на стенах призрачные полосы. Я лежу на диване, плед скомкан под ногами, телефон всё ещё валяется на полу, как немой свидетель моего позора.