Я поднимаю голову, и моё сердце внезапно сжимается, словно кто-то обхватил его ледяной рукой.
На пороге стоит Ева.
Конечно. Конечно это она.
Она выглядит безупречно, как всегда: идеальный макияж, ни единого изъяна, волосы уложены в голливудские волны, которые колышутся при каждом движении головы. Платье облегает фигуру так, будто оно не просто сшито по ней, а выращено на её теле. Улыбка на губах — широкая, дружелюбная, фальшивая как поддельная купюра. Но глаза — холодные, как лёд на реке зимой. Как глаза хищника, который уже почуял кровь.
— Кира, — говорит она, и её голос звучит так, будто мы лучшие подруги, которые не виделись миллион лет и теперь воссоединились. — Мне нужно с тобой поговорить.
Лена смотрит на меня вопросительно, брови приподняты. Я вижу в её взгляде беспокойство — она знает, кто такая Ева, все в офисе знают — но я просто киваю. Что ещё мне остаётся? Она уходит, закрывая дверь с тихим щелчком, который звучит как выстрел в тишине кабинета.
— Я слушаю, — говорю я, откидываясь на спинку кресла и складывая руки на столе. Пытаюсь выглядеть спокойной. Собранной. Профессиональной. Мои пальцы дрожат, но я надеюсь, она этого не заметит. Хотя кого я обманываю? Ева видит всё.
Ева садится напротив, не спеша, наслаждаясь моментом, перекрещивает ноги. Она делает это так, будто позирует для обложки журнала, будто знает, что я наблюдаю за каждым её движением. И я наблюдаю. Потому что не могу не наблюдать.
— Мне нужно тебе кое-что сказать, — начинает она, и её улыбка становится шире, обнажая безупречно белые зубы. — И я думаю, ты захочешь это услышать. Более того, я знаю, что ты захочешь это услышать.
Я молчу, сжав зубы, ожидая удара. Потому что это будет удар. С Евой это всегда удар. Она не пришла сюда, чтобы поболтать о погоде или обсудить последнюю коллекцию в бутике.
— Я всё время настраивала Макара против тебя, — говорит она спокойно, почти небрежно, как будто обсуждает меню в ресторане или выбор обоев для гостиной. — С самого начала. С первого дня. Каждый раз, когда вы были близки к перемирию, к тому, чтобы, наконец, разобраться, я подливала масла в огонь. Иногда — целую канистру.
Мой мозг отказывается это переваривать. Мысли как будто застревают, спотыкаются, падают. Череп будто наполнен коварным дымом — так сильно мысли пульсируют от напряжения, от попытки осознать эти слова.
— Зачем? — выдавливаю я, и мой голос звучит чуждо, далёко, как будто кто-то другой говорит за меня. Как будто это не моё горло производит эти звуки.
Ева наклоняется вперёд, и её глаза блестят — не от слёз, нет, от триумфа. От удовольствия.
— Потому что вижу, как он на тебя смотрит, — её голос внезапно наполняется яростью, которую она больше не пытается скрыть, которую она выплёскивает на меня, как кипяток. — Он никогда, никогда не смотрел так на меня. Даже когда мы были помолвлены. Даже когда он говорил, что любит. А на тебя... Господи, Кира, он тебя сжирает глазами. Он раздевает тебя взглядом, он мечтает о тебе, он видит только тебя, даже когда я рядом. И я не могу этого вынести. Не могу просто сидеть и смотреть, как он тает от одного твоего присутствия.
Я сглатываю. Во рту пересохло. Мои руки сжимаются в кулаки под столом так сильно, что ногти впиваются в кожу ладоней.
— Ты сука, — шепчу я, и это слово вылетает раньше, чем я успеваю его остановить.
Она пожимает плечами, и на её лице появляется выражение, которое можно было бы назвать удовольствием, как будто это комплимент, а не оскорбление.
— Возможно, — соглашается она легко, играючи. — Вполне возможно. Но теперь уже поздно, не так ли? Ты выходишь за Глеба. Макар остаётся со мной. Мы все получили то, что заслуживаем. Или не заслуживаем — кому какая разница?
Я смотрю на неё, и всё внутри меня горит. Каждая клеточка моего тела хочет кричать, бить, что-нибудь ломать. Я хочу схватить вазу с цветами на столе и швырнуть ей в лицо. Хочу вцепиться в эти идеальные волосы и выдрать их клок за клоком. Но я просто сижу, парализованная, уставившись в пустоту, потому что мои мысли разлетаются в разные стороны, как осколки разбитого стекла, и я не могу собрать их воедино.
— Ты лгала ему, — говорю я, и мой голос дрожит, ломается на каждом слове. — Ты... ты манипулировала им.
— Да, — кивает она, и её улыбка становится ещё шире, ещё более торжествующей. — И знаешь что самое прекрасное? Это было так легко. Так смехотворно легко. Он верил мне. Каждому моему слову. Он всегда верил мне больше, чем тебе. Потому что я умела играть роль. А ты — нет.