Безопасность.
Какое смешное, до абсурда нелепое слово. Как будто что-то в моей жизни сейчас безопасно. Как будто я не сижу здесь, разрываемая на части невидимыми руками, как будто моё сердце не разрывается от того, что я знаю: он страдает где-то там, один, а я не могу ничего сделать. Не имею права. Потому что я связана словом, данным не тому человеку.
Я встаю на подгибающихся ногах, медленно, словно каждое движение требует нечеловеческих усилий, подхожу к окну. За стеклом — грязный, потемневший от городской пыли февральский снег и серое, беспросветное небо. Всё такое же унылое и безнадёжное, как и мои мысли. Я прижимаю ладонь к холодному стеклу, чувствую, как оно обжигает кожу льдом, как будто пытаюсь ухватиться за что-то реальное в этом мире, который перестал иметь смысл.
— Что ты наделала, Кира? — спрашиваю я своё отражение в стекле, бледное, призрачное. — Ты же знала. Ты же чувствовала всё это.
Знала, что с Глебом ничего настоящего не будет. Никогда. Знала, что это не любовь, а просто жалкая, отчаянная попытка убежать от того, что пугает меня больше всего — от Макара, от этой бесконечной войны между нами, от того бешеного вихря эмоций, которые я не могу контролировать. От того чувства, которое сжигает меня дотла каждый раз, когда я вижу его. Но теперь уже поздно, не так ли? Кольцо на пальце — холодное, чужое, как наручник. Обещания даны перед свидетелями. И каждый день с Глебом — это ещё один день, когда я предаю себя.
И Макара.
Дверь кабинета распахивается без стука, резко, словно кто-то её выбил. Я вздрагиваю, оборачиваюсь — Дарья стоит в дверном проёме, её рыжие волосы растрёпаны, как будто она бежала по коридору, глаза широкие, полные беспокойства и какой-то яростной решимости.
— Ты в порядке? — спрашивает она, и это даже не вопрос, скорее констатация того факта, что я явно не в порядке. Она не дожидается приглашения, врывается внутрь и закрывает дверь за собой с такой силой, что картина на стене слегка кривится. — Лена сказала, что сюда приходила Ева. И судя по твоему виду, она не просто так заглянула на чашечку кофе.
Я киваю, пытаюсь выдавить улыбку, но получается только жалкая гримаса, которая, вероятно, больше похожа на оскал.
— Да. Она приходила. Устроила мне сеанс откровений.
Дарья садится на край моего стола, её джинсы со стразами ловят свет лампы, смотрит на меня так, будто пытается прочитать мысли, проникнуть сквозь мои жалкие попытки притворяться.
— И что она хотела? Дай угадаю — она просто решила испортить тебе день из чистого альтруизма?
— Показать, кто здесь главный, — говорю я, и мой голос звучит горько, с привкусом желчи. — Она призналась, что всё это время манипулировала Макаром. Как марионеткой. Что настраивала его против меня. Каждый день. Каждую минуту. Это было её хобби, понимаешь? Её развлечение.
Дарья резко выдыхает, её руки сжимаются на краю стола так, что пальцы белеют.
— Чёртова сука.
— Да, — соглашаюсь я, и в груди поднимается истерический смех, который я с трудом подавляю. — Но это ещё не всё. Самое весёлое впереди. Макар сказал, что он знает. Узнал обо всём вчера. И знаешь, что? Это ничего не меняет. Абсолютно ничего.
Дарья секунду молчит, её зелёные глаза сужаются, потом спрашивает тихо, но жёстко:
— Потому что ты с Глебом?
Я киваю, и это движение даётся мне с трудом, как будто моя шея превратилась в ржавый механизм.
— Он так сказал. Дословно. «Ты всё равно с ним». Как приговор.
— Кира, — Дарья соскакивает со стола, берёт мою руку обеими своими, и её пальцы такие тёплые, живые, в отличие от моих ледяных, — послушай меня. Ты же понимаешь, что это не конец? Что всё ещё можно исправить? Что ещё не поздно развернуть этот корабль, который ты направила на айсберг?
Я смотрю на неё, и внутри меня всё сжимается в болезненный узел, который не даёт дышать.
— Нет, — говорю я, и голос звучит мёртво. — Не могу. Я дала слово Глебу. Я помолвлена. Я не могу просто так всё бросить, как будто это ничего не значит. Я не такая.
— Но ты же не любишь его, — говорит Дарья, и её голос становится жёстче, режет как бритва. — Господи, Кира, хватит себя обманывать. Ты любишь Макара. А он любит тебя. Это же видно за километр. Даже слепому это очевидно.
— Очевидно? — я смеюсь, и этот смех выходит надломленным, больным, граничащим с истерикой. — Дарья, он меня ненавидит. Он думает, что я предала его в самый последний момент. Что я выбрала Глеба — безопасного, скучного, предсказуемого Глеба — вместо него. Вместо нас.
— Он не ненавидит тебя, — Дарья сжимает мою руку сильнее, почти до боли. — Неужели ты не понимаешь? Он боится. Он до смерти напуган. Боится, что ты оттолкнёшь его снова. Боится, что ты не выберешь его. Боится открыться и получить очередной удар. Но он любит тебя, Кира. Он любит тебя так сильно, что это его разрушает. И ты это знаешь. Ты всегда это знала.